Как приготовить суши капа в огурце

June 2018 · 274 minute read

Держите тостер, комбайн и чайник на манер крупной бытовой техники: подключенными и полностью готовыми к работе. Выдвижные платформы помогут легко добраться до спрятанной бытовой техники на кухне.

Авторы   Произведения   Рецензии   Поиск   О портале   Вход для авторов

Чай с мандолиной

Александр Акулов

 

 

 


 

Александр Акулов

 

 

 

 

 

   ЧАЙ

С МАНДОЛИНОЙ

 

 

 

 

Роман для интеллектуалов

 


 

Вторая версия

 

 

 

 

УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

А 44

 

Ал. Акулов. Чай с мандолиной. Роман для интеллектуалов. — 304 с.

 

© Александр Акулов. Чай с мандолиной. 2004.

 

Акулов Александр Сергеевич. Чай с мандолиной. Роман для интеллектуалов. Вторая версия.

 
 

 

   Герои "чаромана" сталкиваются с критическим обстоятельством, но реагируют на него по-разному. Одни отделываются красочным сновидением, у других меняется поведение и характер, третьи начинают чудить; а некоторые находят в реальности такое, что и в фантазии мало кому придет в голову.

 
 

 

Мнение автора не совпадает

 с мнением героев.

 
 

 

Автор сохраняет за собой право

придерживаться иного круга идей,

нежели кем-то увиденный в книге.

 

 

 

Содержание

 

 

Вступление                                        стр.     5

 

Часть первая. "Наклон"                  стр.   13

 

Часть вторая. "Кишенье прорвы" стр.   35

 

Часть третья.  "Шрот"                      стр. 271

 


 


 

             
Фиолетовые

руки

на эмалевой

стене


 
 


Вступление

 

 

 

 

 

До отправления поезда оставалось двадцать минут. По платформе шел стройный лысый человек среднего роста с узеньким рюкзачком на одном плече. Лысач усмехался в усы, разглядывая группы суетящихся пассажиров. Усмешка, непогасающие искры в глазах не скрывали заботы, которая выражалась в напряжении его шеи и пристальных взглядах на проводника каждого вагона. "Этот не подойдет, тот откажется, а здесь совсем дурак..." — словно было написано в движениях век и губ идущего. Наконец наш неброско одетый интеллигент, которого в первую секунду некоторые приняли бы и за банщика, остановился взглядом на подходящем объекте — солидном железнодорожнике с расплывшимся от жира розоватым лицом без малейшего загара и туловищем, имеющим вид слегка сплющенной двадцативедерной бочки. "Начальник поезда, Сиротин В. Г." — значилось на прямоугольной бляхе. "Отлично! А я Анов С. В., — произнес про себя интеллигент, — инициалы для железки очень хороши!" Поприветствовав обладателя бляхи, Анов стал оживленно шептать ему чуть не в ухо. Начальник поезда начал выслушивать с большим вниманием, но тут же громко заявил:

   — Запрещено инструкцией! Нет такой услуги!

   Анов принялся энергично возражать.

 

  Стоящий в стороне заинтригованный чужой беседой молодой человек в плаще, с деревянистым букетом под мышкой обладал отличнейшим слухом и ясно услышал: "Не посылка с тротилом! В бутыли спиртовой раствор. Не крепче водки. Понюхайте хоть сейчас. Обычное ветеринарное лекарство, пусть и дорогое".          

   Заметив на себе взгляд господина с букетом, Анов повернулся к смотревшему спиной и, достав две бумажки по сто долларов, как мог незаметно протянул господину в форме:

   — Столько будет и на конечной станции.

   — Подойдите к проводнику шестого вагона, — примирительно произнес начальник поезда, — скажите, просил Вячеслав Григорьевич.   

 

 

  Человек в плаще поозирался по сторонам, бросил осторожненько букет на соседний путь, потом достал из кармана приборчик, подобный пейджеру, подрегулировал его и спрятал. Оглядевшись еще раз, он двинулся к зданию вокзала. У двери шестого вагона знакомый нам проситель к этому времени дождался прохода нетерпеливых пассажиров и остался тет-а-тет с проводником. Успешно закончив затеянную операцию, он пошел вслед за человеком, бросившим букет, и вскоре оказался рядом с поджидающей его у табло девушкой.

 

 Сюжет дан по съемке и прослушке (отдельные слова неразборчивы или затерты):

 

   — А говоришь, не люблю. Видишь, рискую. Можно закатиться с тобой за город вместо командировки.

   — Что ты отдал?

   — ......... ......... ...........  ............. ........................ ........ .........стоимостью  .... ......  ... за грамм, — ответил он и повел девушку к выходу.

   — Твои разлюбезные прионы?

   — Совсем не то, но почти замена. .............. .......... .............  ......  ... .................. зато мозги не дырявит.

   — Додумались! И зачем?

   — Се истина глубока есть!

   И вздохнув добавил:

   — Жаль, наши мудрецы не советовали переливать в ............. емкость. Было бы надежнее.

   — Ты нарочно пугаешь.

   — Сейчас! У тебя на этаже с ужасами похлеще будет!    

    — Там другой коленкор! А сам ты свой ....... не пробовал?

    — Мысленно. А так дегустирую  ..... ................ считается ....... крамолой для тех, кто не кролик. Но кто тогда определит вкус? Неувязочка!

   — Кролик! Кролик! А я мучаюсь, думаю на кого ты, Анов, похож. Случайно не помнишь, какого вкуса ...........  ......? И отчего нигде не упоминают об ощущении? Если не прионом, то ..... другим ты мозг продырявил.

    — К чему ты это?

    — А вдруг завтра с утра проводник возьмет и опохмелится твоим раствором?

   — Синеватым? Для взбодрения у них есть ....... получше. Пассажирам продают втридорога. И не бойся, не из-за тебя отдал фляжку. Некому ехать. Посторонних гонцов искать? А Семен после Рейкьявика сразу ...........в Норвегию. Малость заработает на жизнь. Ну, а ты, ду­­маю, еще не позабыла вкус фруктовых зернышек… Теперь изредка то ..... послевкусие бывает от автомобильных выхлопов и перегретой резины. Ц....дикум-с!   

 

 

    — А если ......  ... выпьет ветеринарный модулятор? И почувствует себя... На каком свете?

   — Трудно ........ В точности никто не знает. И сколько ...... Гм… О!......... пересчитать ..... на килограммы? Если судить по овцам и коровам, человек будет танцевать быстрый вальс, испытывать вертячку и одновременно медленно ..... на корточки, пока не хлопнется. А потом вследствие стресса за полчаса вылечится от наваждения! И продолжит скучную жизнь дальше. Если больше пяти ........ то есть больше чайной ложки примет.

    — А если меньше?

   — Тогда и произойдет интересное. Спасительного стресса не наступит!! Тем паче, если попадут в пищу микроколичества... Вот уж будут сновидения на ходу... Лишь бы .....бароны не заинтересовались. Однако мы много разговариваем. Нужно ...... звонить получателям. Пусть встречают ...... вагон.

 

   Анов подошел к таксофону, вставил карточку и после недолгих мучений сделал пару звонков.

   —  ..... .... — "сны на ходу"? — спросила девушка, когда он освободился.

   — Да нет. Есть такие феномены. И гораздо ярче обычных снов. Многие смутно подозревают: сновидения на ходу — ..... для молодых кошек. Скажем, котята сплошь и рядом ловят в воздухе несуществующих мышей. 

   — Похоже на то. Но люди — не коты полосатые хвостатые...

   — Сравнение не обязательное! Пойдем к .............! Зачем кошек вспоминать-напрягаться! Первым торговый флот в голову идет... Умора! — Анов замолчал, думая о своем.

   — А ..... здесь откуда?

   — Оттуда! Начну с простого. Представь, что съела не совсем то или белены выпила и пошла при свете луны по темной улице. На дороге лежит-белеется кусок рваной газеты. Валяется себе кусок газеты, а тебе кажется, это голый ребенок с отрубленной головой. Ты уверена, именно безголовый ребенок, а потому ....... ..... и звонишь в милицию. Тебя окутывает страх, хватаешь ноги в руки и во всю прыть бежишь домой, пока тебя не поймали и не обвинили в убийстве собственного ребенка — которого никогда не было, — а по дороге следы запутываешь, иначе-де ...... собаки-ищейки тебя найдут. Потом выдираешь на себе волосы и в ужасе растаптываешь .........

   — Могу понять, — заявила девушка, но ....... как сюда попадают?

   — Пример сложнее. ....... пакости не дают. Зато они часто курят не тот табак или совсем не табак после захода в Гавану или Сантьяго-де-Куба. Только из ...... — на них набрасываются нищие кубинцы: одно продать, другое выменять, а то и своровать у тех, кто рот разевает. А наши ....... теперь бывают во всяких Барранкилья, Баийя-Бланка и Буэнос-Айресе. Вот и Бермудские треугольники: перед глазами уже не кусок газеты, а морская пена, меняющая очертания. При взгляде на нее обалделые ......... воображают бог знает что. Потом годы, десятилетия думают: "Иные измерения на самом деле есть!". 

 

   Услышав эти слова, девушка упрямо покачала лбом:

  — Далась тебе Куба! Миражи и без табака-в-кавычках бывают.

   — Если поднимаются ........ пузыри с морского дна. Верить в них не обязательно — и без них хватает фокусов... При нагревании даже от некоторых сортов свежего............... исходят глюкотворящие эманашки... Хорошо, его не вносят в закрытые помещения. А бытовой газ? Тот, кто пользуется электроплитой, а не газовыми конфорками, живет здоровее, но скучнее. Так прямо треугольники! Мой знакомый старпом видел гигантскую планету Меркурий, выныривающую из Атлантического океана. С ним было и другое приключение. Он купил в Веракрусе компакт-диск, года полтора болтался по ....... южных морей вокруг ......  ........ Потом расположился у себя в Подольске на отдых, принял аргентинский коктейлик, выкурил мексиканскую сигарку, включил проигрыватель, и морячку сдуру показалось, будто из диска вылетел то ли бог Кецалькоатль собственной персоной, то ли кто похуже, зашипел, как змея, закаркал, как ворона, и почти придушил руками-крыльями...    

 

 

   — Не магия по сути? Покружился, остановился! Да еще в Подольске... — протянула девушка. — Я слышала, в Подольске один великий субъект изобрел Машину времени и запустил в нее холерного вибриона.

   — Тебе про Фому, а ты про Ерему, — едва не обиделся Анов. Однако — стоп! Ты предложила .......! Недокружился… Остановился… Неизрасходованная ...... вертячки! Плюс перегиб времени. Зайдите, леди, к Полищукову за направлением в группу мозгового штурма! Ос­тавьте спектрометр до пенсии! Я приземленнее смотрю на вещи, но заочно уразумел, из-за каких ликеров и наливок, приготовленных на смеси обыкновенного спирта с колумбийским, ослеп Хорхе Луис Борхес, а до того его дед и отец. И не только ослеп. Но таки успел нужное дело сделать и до сего злосчастия.

   — Про отца и деда не знаю. А Борхес-писатель заметил в зеркале кошку, которая пила молоко. В комнате кошек не было. Борхес удивился и принялся хохотать. Не сразу понял, что стремительно слепнет.

   — Он заметил кошку после злоупотреблений…

   — Слушай! А я боюсь оказаться кошкой в зазеркалье. Вдруг тебя начнет заносить от хохота. Черт тебя знает! Дай деньги на такси. Я поеду к маме, а не на твою дачу!

  — В чем дело?! Не зря я терялся в догадках. Ты из-за Верочки дуешься? Извини за мораль. Люди, в том числе Верочки, с каждым годом ведут себя раскованнее… 

  — А для тебя она "Ве-роч-чка"? Нашел к кому применять уменьшительно-ласкательные!

 


 

 

 

 

Часть первая

 

 

 

"НАКЛОН"

 


 

 

 


 

1

 

      Облака рассеялись.

   Гэгг смотрел с высокого холма. Солнце светило из мириад мельчайших лужиц, оставшихся после короткого дождя. На много километров вперед — ни одного строения. Снизу по тропинке приближалась Лог, но Гэггу казалось, она идет отовсюду. Цвели травы, пели птицы, ясное небо поражало бездонностью. Но где-то сзади раздались гортанные крики. Через миг подобно призраку бесшумно выскочил мотоциклист или мопедист, проскрежетал колесом по гальке и припустил, нажимая на тормоза, к подошве холма.

    — Дорогу! Дорогу! — кричал лихач, катясь под гору с выключенным двигателем.

  По одну сторону тропинки плотно располагались кусты с колючками и деревья, по другую — вытянутая яма. Лог не намеривалась ни с того ни с сего ступать в траншею, полузасыпанную мусором и рыхлой землей с прошлогодним бурым лапником. Она чуть шагнула в сторону, пытаясь балансировать между тропинкой и траншеей. И, конечно, мотоцикл задел ее рулем. Мотоциклист чертыхнулся и махнул почти под прямым углом вбок через коряги, терновник и боярышник, а Лог скатилась в нежелаемое и противное крошево ямы...   

   Гэгг успел увидеть летящего высоко над долиной и над железной дорогой гонщика на узком мотоцикле и бросился к Лог. Она упала мягко, но ударила предплечье о твердый край ямы.

   — Все нормально?

   Лог только простонала. Предплечье опухало. Лог сломала руку.

 

 

 

    — И ради этого ты полностью воплотилась в человека? Хватило бы внешней иллюзии… Я влез в оболочку наполовину – и то переборщил. Как тебе помогу?

 

  Поблизости на протяжении десятка километров не найти медпунктов. Надо делать шину. Гэгг осмотрел ближайшую осину и выбрал подходящую прочную ветку. Он стал раскачивать ее, пока она не треснула и не повисла на пахучих лубяных волокнах. Гэгг пожалел, что не нашел более сухого дерева. Повозиться с веткой еще пришлось. Оставалось снять с нее кору перочинным ножом. Было ощущение, всё творится где-то не здесь…    

   Эти двое "туристов-дикарей" пришли в себя от внезапного шума и топота. Из леса выскочили омоновцы в касках и с автоматами.

   — Где он? Где он? — закричали они, разглядывая след мотоцикла.

   Гэгг отлично знал, куда улетел мотоциклист, но задержался с ответом. Прикидываться непонимающим перед напором злых и вооруженных людей здесь не принято, и он махнул рукой не в ту сторону, где должен быть "гонщик", а по направлению дорожки. "Раз мы причи­нили кому-то зло, не будем повторять", — мгновенно промелькнуло перед ним оправдание.   

   Запыхавшиеся омоновцы не заметили рытвины, проскочили ее, уперлись взглядами в не смытый дождем след похожего мотоцикла и дружно побежали по ложному направлению.

   "А ведь человек в любом случае разбился! Причинить вред ему уже невозможно!" — подумал Гэгг, но вызывать назад зондеркоманду не захотел и продолжил заниматься обтесыванием куска ветки. Лог пару раз издала напоминающий стон звук, но неприятность переносила стойко.

   — Сильно болит?

   — А ты как думаешь? Но же что-то сильнее болит у того, кто прыгнул с этого "трамплина"…

   — Ты не могла настолько развернуть беглеца.

   — Он повернул еще до столкновения. Толкнул меня левой частью руля. Смелый неумеха! Скорее, угнал технику во время погони.

   Прибинтовывая шарфиком кусок ветки к руке Лог, Гэгг представил себе судьбу мопедиста и произнес:

   — Кстати, если он спасся — то спасся! За дорогой — чужая территория, чужая милиция, вряд ли туда побегут те, кто его преследовал…

   — Спасай его дальше, а я пойду в сторону станции, — непроницаемым тоном изрекла Лог, проверяя свободной рукой надежность шины. — Всё — мелочи. Увидишь: наша миссия наполовину выполнена.

 

 

 

2

 

   В купе Николая — проводника шестого вагона — появился запыхавшийся Григорич:

   — Принял гостинец? Где он у тебя?

   — Стоит под сиденьем. 

  Григорич достал бутыль с жидкостью, слегка отливающей синим, отвернул пробку и понюхал:

  — Ну и лгуны, интеллигенты проклятые! Говорил, сорок градусов. Там девяносто, если не девяносто шесть. Тьфу!

   Григорич поставил бутыль на прежнее место и зло швырнул пробку на дно сундука. Не до конца открытое, упертое в тюфячок сиденье самопроизвольно захлопнулось, закрыло бутыль и лежащие рядом с ней коробки и узлы.   

  — А Катька твоя теперь проводником не ездит?

  — А зачем ей? Она факультет закончила и определилась по своему делу.

  — А мне жаль. Ловко она у тебя плясала. Иностранцы так и кумарились, прямо с ума сходили, когда она заводила ногу за ногу. 

  — Слышал. Но при мне она плясок не устраивала. И вроде бы не плясала она, а просто приплясывала или пританцовывала, когда по вагону шла.

   — Вот-вот! Пританцовывала! И не обязательно шла. Иногда вижу: стоит, к стене прислонившись, а ноги под стук колес черт знает что выделывают. Итальянцы, болгары просто слюни пускали. А насмотревшись зрелища, бежали в купе или в туалет — срочно трусы менять. Даже мне на то жаловались.      

  — А по трусам у нас по преимуществу Тамара специалистка. Не понимаю, чего в ней находят. Сорокалетняя тетка. Лицо — картошка в мундире. На голове — шрам после катастрофы. Фигуры — не прослеживается. Во-о-още не фигура, а ящик из-под холодильника. Но всякие командированные лишь увидят — сразу к ней под ушко: "А можно с тобой поспать?". Просто чудеса! Допетрить не могу.

   — Не знаешь! Мели, Емеля! Никогда не было с ней подобного. Десять, двадцать лет назад мужики плевали с высоты на эту вечную холостячку. А сразу после катастрофы и началось. Особая магистраль сдвинулось у нее в мозгах. Наверное, слышал?

   — О случае когда-то знал, но без подробностей…. Как катапультой ее выбросило...

   — И правда, катапультой! При столкновении поездов пробила головой двойное стекло, метров на двадцать отлетела от пути из-за центробежной силы на месте поворота. А в больнице близ станции ей повезло. Туда приехал оперировать шишку-еврея нейрохирург из Львова. Восемьдесят два осколка у Тамарочки из мозготуры выдрал. Сделал разминку перед основной задачей... С той поры и пошло! А не подшутил ли профессор? Может, проведал о никому не известной хитрости? Пожалел старую деву? Фокус здесь — не фокус, а жизнь вытворяет еще не то. Красавицы услаждаются уголочком разбитого корыта, страхолюдины — при трех мужьях и четырех любовниках.

   — Возникают вопросики. Бывают варианты, — вдруг примкнул к разговору третий, молчавший до сих пор проводник и пропищал необычно тонким голоском: — Слышал я по FM загадку: "Отчего мистер Фрамм, молодой-здоровый-красивый-умный-образованный и богатый, женился на миссис Брэгг, старой-бедной-глупой-некрасивой и больной?"

   — Го-го-го! — заржал начальник поезда. — Я знаю почему! Да и вы оба знаете!

    И трое железнодорожников засмеялись так громко, что из соседнего купе высунулась недовольная женская голова:

   — Ребенка разбудите! Нельзя ли поспокойнее!?

   — Бабы только знают, раскрасить мордочку, — продолжил разговор тонкий голос, — а о прочем не подозревают.    

   — Они мажутся не для мужиков, а из форса перед подругами. Иначе бы раскрашивались куда скромнее. Одна стремится забить другую своим видом. Чингачгуки — Великие змеи... Смотрят: у кого перьев больше.

    — А на меня осенью в пик листопада начинает действовать и расчумовая раскраска дамских физий. Появляется ощущение, будто откусил край неба, будто выспался в маковом поле. В чём дело? Витаминов не хватает или наоборот прет их избыток от прошедшего лета?

 

  На лице Николая прорисовалось мучительное непонимание. Он веселился вместе со всеми, но почему друзья веселятся — до него не доходило:

   — А эта некрасивая и старая была очень хозяйственная и добрая?

   Начальник с другим проводником прыснули, зажимая ладонями рты.

   — Еще не встречал чуваков, прошу прощения, вьюношей, которые бы ценили дамскую хозяйственность и доброту...

   Теперь хохотали лишь двое. Николай застыл с открытым ртом.

   В проеме двери опять показалась недовольная женская голова, глянула очень осуждающе и скрылась, как на секунду выглянувшая из облака луна.   

 

 

3

 

   — Что?! Что-о? — пропел опер. — Половина отряда вернулась назад. Никого не нашли. Другая половина отправилась к туннелю. Перекроют старое шоссе и будут опрашивать едущих и идущих.

   — А мы?

   — Звонила учительница из Гуляевки. Ее ученики видели у железки окровавленного дяденьку, а рядом с ним погнутый мопед. Где-то за светофором после развилки. Справа от линии. А от которой линии из двух — не сказала ничего внятного. Побоялась ошибиться.

   — Это в районе бывших дзотов. Там одни болота.

  — Делать нечего! Будем проверять.

 

   Но идти пешком милицейские не собирались. Оба их вседорожника с ревом въехали на железнодорожную насыпь и довольно быстро двинулись вперед, держа левый рельс между колесами. Неровное, судорожное, но в то же время ловкое и решительное движение машин напоминало боевик. "Какие кадры пропадают!" — воскликнул бы иной режиссер. Но режиссеров не было. Зато топающий нетвердой походкой старик, лет восьмидесяти, глядя на ребячество ментов, презрительно плюнул и пьяно прохрипел, жалуясь стихиям воздуха:

   — Ух, играются! Ух, делать циркачам нефиг!

 

 

   На светофоре держался красный свет. На развилке машины разъединились. Новая машина свернула, старая поехала прямо.          

   — Похоже, здесь, — выглянул из окна последней машины водитель. Пятеро высыпали наружу и принялись шарить по кустам. Со стороны их действия выглядели чрезвычайно уморительно. Взрослые солидные люди ходили взад-вперед, раздвигали ветки, пригибали подошвами траву. Вскоре вся их униформа оказалась в полынном крошеве, репьях, колючих семенах череды.

   Пятеро разбрелись в разные стороны, под их ботинками захлюпала вода, кое-кто уже успел по колено провалиться в болото...   

    

   — Вижу лежащий мопед! — прокричал сержант, осматривавший ивняк у пожарной канавки.

   Остальные бросились к нему. Опер вызвал по рации вторую машину и спросил у сержанта:

   — И где раненый?

   — Нигде нет. Последний раз видели, когда он валялся под какой-то кривой ольхой.

   — То и я слышал, но где он валяется? — стоящий на сухом пригорке опер незаметно для себя наступил на маленький блестящий кружок и вдавил его в грязь…

   — Хозяин мопеда, насколько помню слова детей, то лежит без движения, держась за проткнутый живот, то ползет.

   Подъехала вторая машина. Четверо выскочили из нее и также стали осматривать заросли. В первую машину вернулись три милиционера, она проехала метров десять, съехала с рельса. Поиски продолжились и в новом месте.

   

   — ПО — О — Е — З-ДД! — закричал оставшийся у первой машины опер. 

   Водитель ринулся спасать стоящий на шпалах второй автомобиль.

 

       

4

 

  Пройдя целое поле — две трети пространства от горизонта до горизонта, Дмитрий Пещный вознамерился глянуть на часы. А рука непривычно легка: часов на ней не оказалось. Их не удалось найти в сумке. "Остались на месте привала", — подумал он. Возвращаться назад к туннелю не хотелось. Прошагав еще метров пять, Дмитрий понял, просто так дело оставить не хочет. Циферблат часов состоял не из двенадцати, а из двадцати четырех больших делений. Из-за этой особенности было нельзя перепутать утро и вечер. Такими часами хорошо пользоваться за Северным тропиком или невылазно находясь в пещере, погребе или среди нестихающей бури... Да и причем здесь буря! Над головой — серое небо. Редко когда видны звезды и солнце. А человеку, который часто бодрствует по двое суток, для отдыха достаточно когда девять часов, а когда и час... Пришел домой в семь вечера, уснул. Через час проснулся, но откуда известно — через час? Можно вообразить, проспал шар земной и опаздываешь!

 

  Предвидение — на поверхности. Насторожиться бы раньше. Много раз Дмитрий собирался переустановить врущий календарь, но тайное суеверное чувство его останавливало. А если не нужны дни-недели-месяцы, то как бы не требуются и минуты с секундами. Категория времени падает на бок.

 

   И все же Пещный двинулся назад. Но это: перед туннелем крутятся человек пятнадцать милиционеров с автоматами наизготовку. Некоторые в касках. Проходить неожиданный заслон нисколько не улыбалось. Дмитрий свернул с дороги на тропинку, ведущую к крошечному озерцу, и решил подождать на его берегу момента, когда события изменятся. Подойдя к воде и постояв пару минут, опираясь на голубовато-серый валун, Пещный сознал: переждать не дадут, дорогу к туннелю не освободят. И действительно: вскоре от камышей вблизи туннеля оторвалась и рванулась по дороге в сторону Пещного милицейская машина, вонзилась в лужу, подбросила воду вверх, лихо развернулась и остановилась в пяти метрах от валуна.

   Из машины вышел высокий старший лейтенант, сопровождаемый двумя автоматчиками, и потребовал у Пещного документы. Спорить Пещный не собирался. Надо полагать, на высокого большее впечатление произвело не удостоверение личности, но лежащий в корочках железнодорожный билет "С-Петербург — Шапки" с надписью "туда и обратно". После очень долгих и весьма нескромных расспросов о том о сем милиционеры осведомились у Дмитрия, не видел ли он на дороге или в кювете лежащего человека. Переспрашивали они раз пять, будто не доверяя первым полученным ответам, и, уходя, старший спросил еще раз: "Ну и? Нигде никто не валялся?".

  После этого эпизода Пещный решил забыть про исчезнувшие часы с двадцатью четырьмя главными делениями ("Хай идут, пока не заржавеют") и пошел не к туннелю и не к станции, а по грунтовой дороге, идущей через поле к возвышающейся вдали каланче. Пещный полагал: рядом с каланчой или силосной башней — точнее распознать сооружение не удавалось — находится разъезд. Путь вроде бы нигде не затапливало, беспрерывно сворачивать на поле или на спасительные кочки не было необходимости.

 

  Метров через пятьсот пути, слева между полем и дорогой, лежал человек в позе эмбриона. Слегка дергался и повизгивал. Эта картинка, сопряженная со странными действиями милиции, чертила в голове Дмитрия убывающую в прошлое искру, в которой светилось многое, но не хватало слов и мыслей, не хватало шестого чувства, чтобы расшифровать поданный с неба знак, пометить его требуемым титлом. Впереди на дороге спустилась с холма группа автомобилей. Из них один — милицейский.

  Но машина прогазовала мимо. Зато рядом с лежащим вдруг вырос долговязый джентльмен и, обратившись к дороге, принялся голосовать…   

 

 

 

5

 

  Помощник машиниста на расстоянии в два-три поездных состава заметил стоящий поперек рельсов раскрытый милицейский джипик. Да там, где — ни дорог, ни переездов. Рядом с джипиком — ни души. Солнце играло на стеклах автомобиля. Отчаянный свет сине-фиолетового маячка еле виделся в сияющем мареве. 

   

 

   — Очумели! — промычал помощник, давая оглушительный сигнал. Ему пришла в голову мысль: машину вели пьяные, сдуру махнули по путям, а, попав в плен к насыпи, не сразу осознали, как сильно приспичило. "Ишь, скромники! Делали бы свое дело, не отходя от тачки, а лучше — прямо в ней".

  Джипик оставался на том же месте. Почти не разжимая зубов, помощник произнес в микрофон команду на торможение, принялся крутить маховички. Страшно закряхтели тормоза, посыпались искры из буксов.

  В вагонах полетели с верхних полок чемоданы, пассажиры и прочее. Во многих купе закатались по полу бутылки. Летящие пассажиры хватались руками за что ни попадя, даже за лишенные плафонов бестеневые лампы. Головы ниженаходящихся убелялись от паров ртути и осколков олюминофоренного стекла. Минут через двенадцать поезд вновь набрал обычный ход — ибо в джип успел влететь расстегнутый, распоясанный сотрудник, виртуозно съехать с рельса, а затем затормозить авто, держа бампер под углом сорок пять градусов к горизонтали — так показалось оглянувшемуся назад ведущему поезд железнодорожнику.

   — Ай! Пронесло! — вытирая тыльной стороной руки физиономию, пробормотал он — Даже сообщать о происшествии не хочется…

 

 

 

 

 

6

 

   Однако пассажиры далеко не поняли сути, не уловили и момента, когда беда их миновала.

   Воспользовавшись общим замешательством, наиболее предприимчивые полезли в чужие сумки и баулы, а кое-кто даже заглянул в соседние купе: "Всё ли, дескать, у вас в порядке? Никто не ушибся?" — и мгновенно умывался острой эмоцией, найдя купе обезлюдевшим, но с атрибутами респектабельности. Только некоторые из пассажиров стали поглядывать направо — налево.

   Особое беспокойство проявил Ипполит Недуев, в нарушение правил везший в пассажирском вагоне восемьдесят четыре видеорекодера.  Шишки достались охраннику Шадрину.

   — Эй ты, Шадрин! — резко, но вполголоса исторг из себя Ипполит. — Чего прохлаждаешься? Шуруди!

   — И сам вижу: пора… — промычал охранник.

   — Вот самвиж и порай! Порай! Кто тебе мешает?

 

   Товар располагался в нескольких обычных купе и купе проводника. Вчера пришлось изрядно раскошелиться за каждое из восьмидесяти четырех мест. В пути всякий раз, когда Ипполитом овладевало беспокойство, неизменно раздавалось: "Шадрин" или "Эй, ты, Шадрин!", но дело заключалось не в словах, а в интонации. Именно по ней Шадрин догадывался, чего от него добиваются. Шадрин бегал по вагону, пересчитывал, делал вид, будто поправляет веревки, заново перевязывает, натягивает, а фактически проверял: нет ли перед ним пустой коробки вместо упакованной техники? Месяца три назад они с Ипполитом дали маху и потеряли треть товара — брокерская проработка пошла насмарку. Делая обходы, охранник вовсю демонстрировал свойства ужа, котенка и лисы одновременно, был вальяжным, вежливым, остроумным — иначе бы его выбросили с незаконных мест вместе с товаром, невзирая на словечко, замолвленное проводником и сделанные пассажирам мелкие подарки. Сейчас Шадрин взялся за генеральную проверку. А отошедшим от испуга пассажирам хотелось веселиться. Они словно бы заново родились и особенно настойчиво принимались издеваться над Шадриным. Шадрин отшучивался, но при плохом обороте вполне мог наплевать на свои обязанности и как следует врезать. Это чувствовалось, но люди в вагонах попадались чаще не из робкого десятка. Издевались больше не над деятельностью Шадрина, а над его внешностью. Пробритое место на затылке Шадрина скупо обрастало хилыми волосками, а из центра плешки выступал кусочек мозга — не слишком давно сюда ударили бутылкой. Впрочем, череп этого бывшего десантника оказался крепок, подготовлен и не к таким неприятностям. Медики тогда обработали рану, но и не подумали вырезать кусочек выступающей ткани. Сейчас, пересчитывая коробки на полках, Шадрин машинально проверял двумя пальцами и наличие на голове наружного мозга — дурная привычка только возникла, но претендовала на неискоренимость. Пассажиры были в курсе происшедших с охранником событий. Некоторые из них даже просили разрешения потрогать выступ.

   Потрогать шишечку на голове у дяди вдруг пожелал и одиннадцатилетний Валик, но мама ему упорно не позволяла и наконец заявила: "Пощупаешь, пощупаешь — у тебя возникнет". Валик внял ее словам и перестал приставать. А сидящая напротив дама лет пятидесяти шести воскликнула с суеверным ужасом:

   — Да разве можно такое говорить ребенку! Он впитывает услышанное и до скончания веков держит в себе мамашины заклинания. Ваши слова — приговор, скрытый Дамоклов меч!

   — Преувеличиваете. Да и заостряете его внимание. Замечание я, конечно, приму к сведению, но как воспитывать иначе? — холодно отозвалась мать.   

 

 

 

7

 

  Начальник поезда обходил вагоны. Если не считать синяков и ссадин у двух-трех пассажиров, всё обошлось без драм и несчастий. 

   — Вот и ладно! Вот всегда бы так отделываться! — говорил себе под нос Вячеслав Григорьевич. — А ведь у нас — каждый второй мародер: сгорит на бойком месте ларек — сразу человек сорок в пепле роются, ноги друг другу отдавливают...

   На полу в купе проводника шестого вагона блестела пахнущая спиртом лужа. Жидкость быстро испарялась.      

   — Что здесь стряслось? — спросил начальник и произнес: — М-да! — когда до него дошло, в чем дело. 

    

   Стеклянная фляга лежала на боку. Григорич перелил оставшуюся жидкость в бутылку из-под водки, потом закрутил на пустой бутыли пробку. Николай с интересом следил за этими манипуляциями.

    

   — Есть у тебя цивильный пластиковый пакет? — спросил начальник поезда.

   — А слева лежит.

   Григорич бросил укупоренную флягу в пакет, потом схватил с полки пассатижи и ударил ими через пакет по стеклу. Раздался звон.

   — Это и покажешь встречающим, — потряхивая звенящими осколками, добавил Григорич, — заодно расскажи о происшествии на путях.   

8

 

   По шестому вагону разносили чай. Чай все нашли очень вкусным. Он был крепок и имел необычный привкус. А подаваемый сахар поражал голубоватым оттенком. Но напиток пили. Кто-то исключительно для успокоения.

 

   В одном из купе ехали студент электротехнического университета Воскресов и саксофонист Питиримов, более известный в Петербурге по прозвищу Петерман. Они впервые увидели друг друга в поезде и на внешний взгляд казались противоположностями: длинный, худой, волосатый, светло-русый Воскресов и низенький, квадратненький, лысенький, с примесью знакомой, но нераспознаваемой неславянской черноты Питиримов. Студент лицом походил на песенно-есенинного деревенского поэта начала двадцатого века, а музыкант — на Окуджаву.  Питиримов вез с собой новенький саксофон, а Воскресов — сумку с книгами. Отнюдь не с учебниками.   

   — Антиквариат! — удивился Окуджава-Питиримов, словно впервые уткнувшись зрением в торчащие из раскрытой сумки переплеты.

   Студент чуть не полностью выложил ее содержимое. На столе образовался букинистический развал. Окуджава принялся перебирать ветхие томики:

   — Так… Вера Рудич, Емельянов-Коханский, Евсеев-Сидоров, Сергей Кречетов, Константин Диксон... Ну, уж Рудич и Сидорова читать ни за какие коврижки не стал бы, у Диксона поглядеть пятое-десятое стоит. И я когда-то интересовался этим пластом. Правда, живые книги не попадались. Листал альманахи и журналы. Подавили, подавили авторов. А Кречетова-то! Валерий Брюсов ступню приложил. Обругал бы маэстро. Есть похожий случай: я другую фигуру — Голощекина порицаю за то, что захватил монополию в питерском джазе… Подзабыл, подзабыл Давид минимализм с авангардом. Джона Колтрейна, и того поминать не любит! Дюк Эллингтон, да Дюк Эллингтон с Диззи Гиллеспи — деваться просто некуда! И, конечно, бить, бить нужно тех свеженьких круассанов, которые в мятых брюках и нечищеных ботинках выходят на сцену, но поучать — за кулисами. На всю вселенную зачем вещать об их доморощенности? Компрометация джаза! 

   Окуджава-Питиримов положил перед собой томик Сергея Кречетова и начал бережно перелистывать.

   — Книгоиздательство "Грифъ". 1910. Обложка А. Арштама.

      

       Я летучій корсаръ. Я скиталецъ морей.

       Видитъ в бурю мой призрачный взглядъ.

       . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

 

       В?нчанный Божій серпъ,

                                властительный Аттила,

       Пою тебя всей страстью слабых устъ.   

          . . .

 

 

   — А вот его Юлиан Отступник. О чем здесь говорится?

 

        И все ж ты жив. И в смертной с?ни

         Для Красоты забвенья н?тъ.

         Я пред тобой клоню кол?ни,

         Безумецъ, Кесарь и Поэтъ!

 

 

 

   — А  дальше?

 

        Куда иду я?.. О, если знать бы!

         Я только путникъ, лишенный силъ,

 

 

 

 

         В краю, гд? в?дьмы справляютъ свадьбы

         И бродятъ в пол? огни могилъ.

 

 

   — А можно я запишу одно стихотворение? Здесь четыре строфы. Последняя звучит:

 

 

    О Царь отверженныхъ! О радость позабытыхъ!

     О претворяющій в восторгъ земную боль!

     Ты въ зарев? в?ковъ — как сфинксъ

                                                      на черныхъ плитахъ,

     Владыка гордыхъ сновъ,                         

                                                   священный Алкоголь!

   

   — Перепишите хоть все страницы, — заявил Антон Воскресов. — Вы упомянули Брюсова. Этот поэт — гораздо слабее Бальмонта, Блока, Гиппиус, Волошина… Мастеровитее кого-то из них, но роли не играет... Важен результат! Однако если бы некий диктатор заставил меня на выбор написать чью-то биографию, то я выбрал бы биографию Валерия Брюсова. Не понимаю, в чем дело. Будто гениальные символисты — полудурки и придурки; сифилитик от рождения Блок нравился как человек экзальтированным курсисткам и Ахматовой; один Брюсов — нормальный, но не в нормальности дело! Купчик и купчик! Воображал себя Боэцием, жил за счет пробочной фабрики, продал себя большевикам. Может, они и убили его. Но есть в нем что-то блестящее… Объяснить не могу…

   — И я не могу мысленно объяснить, но чувством — тоже чувствую! — возгласил Питиримов.      

    

  И другое купе превратилось в избу-читальню. Валик читал книгу-перевертыш: "Алиса в стране чудес" и "Алиса в Зазеркалье", а его мама Юлия — "Конь бледный" Савинкова.

   — Алиса опuсалась! — восторженно произнес Валик.

   — Описaлась?

   — Опuсалась!

   — Ох, не помню такого.

 

 

   Зато в других купе никто ничего не читал.  Даже глянцевые журналы не красовались на столиках. А серенькие и желтенькие издания, купленные по недоразумению у прошедших поезд насквозь глухих, блатных и нищих, давно втиснули в багаж или выбросили. 

  Правда, в третьем купе пятого вагона находились три очень книжных человека. Один из них даже прослыл чернокнижником, другой — поэтом, третий — Шалтай-болтаем. У чернокнижника была фамилия Симов, у поэта — Иванoвич, а Шалтай-болтая звали Руслан Околесов. Околесов резко выделялся изо всех. По внешнему виду, поведению и разговору он представлял собой еще ту штучку. Прозвище очень этому соответствовало.   

  Троица встретилась впервые. Симов и Околесов наотрез отказались от предложенного Ивановичем коньяка, но оба обрадовались, когда поэт купил в соседнем вагоне пять пачек чая.

   — Откуда пачки? — удивился Симов. — Зелье из экономии заказывают в мешках.

   — Раз на раз не приходится, — ответствовал Иванович.

   На троицу напала жажда. Оставшуюся дорогу они тем и занимались, что кипятили кипятильником бутылочную воду и заваривали чай. Воспользовавшись обстоятельствами, Иванович подливал и подливал соседям в чай коньяка. Те особо не возражали. Сам поэт пил и просто коньяк, и в составе чая, а потому быстро окосел из-за чрезмерного разбавления.

 

   — Первый раз вижу такую привычку, — удивился Руслан.

   — И я первый раз вижу, — не возражал Иванович, — хотя ее и придумал. А привычка разумная! Люди пьют для того, чтобы опьянеть! Значит, меры к тому надо принимать! А то, дескать, не разбавляю, не разбавляю… А чего ты, хрен, не разбавляешь, если пьешь для опьянения?! Тогда — разбавляй! Пьет, знаете ли, а пьянеть не хочет. Не пей тогда! Чего надо? Один идиотизм в подлунном мире.

   На тираде Иванович обмяк и посуровел. Всю остальную дорогу он только слушал и почти не говорил.

   Далее состоялся…

 

 

 
РАЗГОВОР  ОКОЛЕСОВА

И  СИМОВА

О ВЕЩАХ ТАИНСТВЕННЫХ.

(нам при нем

быть не полагается)


 

9

 

   Поезд прибыл с опозданием на сорок минут одновременно с другим московским составом. Это сбило с толку некоторых ожидающих. У Николая посылочку не потребовали.

   — Не забрали остатки сладки? — изумился Григорич. — Вообще никто не появился? Дела! Наверное, пошли к четвертому пути. А нас будут в Москве искать! Ты что думаешь? Вот. Отдай пакет со стекляшками и бутылку Катьке. А там пусть созваниваются. И чаю нашего подбрось Катьке. Хорош чай. Жалко выбрасывать на ветер, отдавать всякому встречному-поперечному. Там у тебя и еще один сорт есть? Тот хуже. Иностранцы жалуются. Его отдай барыгам. Сплавят где-нибудь по дешевке. Благо картинку на пачки изюмы красивую приле­пили. Будто с флакона духов сняли. Чинара, понимаете ли, инструмент музыкальный, тетка заголенная… Точно с древней парфюмерии! Надо же догадались! Ловко вывернулись с художником! А пассажиры не увидят этой мазюкенции. И прошла пора, когда тешились подоб­ными красотами. Как в прорву они провалились…

 

   — Да не бойся, не бойся ты за Катьку! Не бандиты бутыль передавали! Будут разговаривать со мной! Ты меня знаешь! Я со всеми посчитаюсь!   

 

 

 
 

 

Часть вторая

 

 

 

"КИШЕНЬЕ

 

 ПРОРВЫ"

 

 

 

 

 

 

Эффекты № 1 и № 2

(тип ювенильный; тип феминный)

                            

1

 

   — А почему полотенца в мусорном ведре? Константин, что здесь творится?

    — Что? Где?

    — Не видишь!?

    — Это да! Любимая тряпота в грязи! Ха-ха-ха! Блаженной памяти — pia memoriae…

   — Не вижу ничего смешного! Сам выстирал?

   — Хы-хы-хы! Я начинаю вникать. Ты повадилась развешивать полотенца на кухне, а Валик — на кухне мыться. Наверное, когда вымыл руки, дернул за одно, остальные тряпки посыпались! Хы-хы-хы!

                    Та-ра-ра-бумбия!

                    Сижу на тумбе я,

                    И ноги свесил я…

   — Смеешься опять? Чебутыкина зачем из себя корчишь?

   Константин, отец Валика, не сказал ни слова и пошел к себе. Некогда разбираться с чепухой. В комнате-кабинете один ящик стола чуть приоткрыт. Из щелки неряшливо торчал согнутый вдвое кусок шнура от электробритвы...

   "Вот это да! — Константин потянул ящик. — Dementia!" 

   Вилку шнура кто-то разобрал, болтов рядом с ней не было... Скорее, кто-то разбирал и  бритву, а потом неумело соединил наружные части. Их края — не заподлицо. Константин воткнул голые провода в розетку и начал щелкать выключателем. Бритва не работала.

   — Интересно, а чем теперь бриться? Долотом или шилом? Или бутылочным стеклышком? — вслух подумал Константин. — Что теперь буду делать вечером? Бороду отпускать?

    Вошла Юлия:   

    — Ах, ты не знаешь, что сегодня делать! Зато я знаю. Отпрыска воспитывать!

 

   Константин задумался. Срок для воспитательных действий у него остался небольшой: года полтора-два. Потом Валик наверняка обрастет интеллектом и до него словом и делом будет не достать, морально оторвется, начнет вращаться по своей орбите. А до сего момента предпринимать воспитательные меры не удавалось: три года Константин вообще не жил с семьей, плюс целый год работал без выходных и по две смены; после этого трудился около года только дома, и весь год ему приходилось интенсивно заглаживать следы долгого отсут­ствия. Конечно, о репрессивных мерах после резкого оборота событий не могло быть и речи. А теперь меры нужно принимать! Непривычно! Да еще ругать не из-за людей, а из-за вещей. И какая разница, люди или вещи? Где кончаются одни и начинаются другие? Все ерундой мазаны. Omnia vanitas.

   — Вернется, немедленно его — ко мне, — подытожил неприятные размышления Константин. 

   —  Да уж! — огрызнулась Юлия.

  В своей комнате он включал и выключал монитор, перескакивал с одного дела на другое, устраивал паузы; отвлекаясь, разглядывая картины и даже рисунок обоев, — а Валик где-то гулял. У кого в одиннадцать лет такое свободное детство? Кто другой умер бы с зависти! А этот гуляет, сколько хочет; ломает электробритвы и замачивает чистые полотенца в кухонных отбросах. Константин тоже не отказался бы от подобного кайфа! "…сижу на тумбе я, и ноги свесил я, ох как весел я… Если бы догадался, и сам сотворил похожее назло Юлии. Вне сомнения".

   Наконец, ближе к полуночи, раздался звонок в дверь. Ожидаемые слова Юлии "Где гулял?" не прозвучали.

   — О-о-о-о! — простонала Юлия. — Где изварзакался? Где изорвался? Проще всё сразу выбросить, не мыть и штопать...

    — Мы с Сенькой были под мостом. Там лучше, чем в Саблинских пещерах. Были сначала с одной стороны моста, потом с другой, потом вышли, и одна тетя попросила нас проводить пьяного мужика до дома, он не туда шел и ничего не видел вокруг, а когда сказал: "Дом четырнадцать", мы его довели до дома четырнадцать, но оказалось не на той улице, оказалось на другой, затем мы довели мужика до дома, потом опять вернулись под мост и были сначала с другой стороны моста, а потом с этой стороны моста, потом мы потом...

   — И будет потом-попом, суп с котофеем-котом, — добавила Юлия.

 Константин начал морально готовиться. Настрой? Какой настрой? Взять среднее между инквизитором и злым львом? Добавить в этот компот немного рассерженного медведя-шатуна и иезуита? И обязательно — частицу от предупреждающего крика петуха там или гуся и от тупого взгляда унтера Пришибеева…

 

   Валик вошел.

   — Добрый вечер, папа!

   — Тэ-экс!

   — Кто такой Тэ-Экс?

   — А сякой! — и Константин достал останки бритвы. — Это что?

   — Бритва.

   — Я тебе дам, бритва! — вдруг заорал папаша.

   Скандала Валик не ожидал, здесь на него не повышали голос.

   — Я тебе дам, бритва! — железобетонным голосом повторил Константин и ударил кулаком по столу, поднялся, схватил Валика за руку и потащил на кухню. — Что это, что это? — начал он тыкать в лицо Валику полотенца.

   Бритва — дело ясное, но падающих полотенец Валик не видел и не понял значение бестолкового тыканья.

   — По-ло-тен-ца! — пропищал-пропел Валик. Происходившее налетело на него шквалом.

   — А это? — и родитель стал дергать его за изорванную испачканную джинсовую куртку.

   — Порвал пьяница, а потом упал в лужу и потащил меня за собой, — машинально ответил Валя, но он уже давно отсутствовал, он давно вылетел из квартиры и летел где-то далеко, где-то высоко. Криков он не слышал, дерганий не ощущал. Где он летел? Под ним не чувствовалось земли, под ним и над ним не виделось облаков, плыли то светлые, то сумеречные пространства, пролетали пятна-существа, похожие на белых аистов, но бесклювые... Полет сам по себе и невесомость, непостижимая тяга и отсутствие присутствия, бестелес­ность. Когда-то и где-то. Всегда и везде. Нигде. А в квартире стоял не Валик, а, его десятитысячная часть. Валика не было, он растворился, исчез. Неразборчиво говорили два голоса, то по отдельности, то вместе. Оказалось: некому узнавать голоса. Они то ругали Валика, то ругали друг друга.

 

 

 

 

2

 

   Далеко за полночь в квартире на двенадцатом этаже царило веселье. Там ничего не праздновали и запоздало отмечали всё: раз в год можно позволить излишества. Вчера встретили давно потерянных знакомых и пригласили. Собрались и уютно устроились два заядлых курильщика, а с ними — трое, покуривающих за компанию. Увлеклись разговором и "дымогарку" заметили не сразу. Потребовалось срочно открывать окна и двери. Однако курить продолжали и во время проветривания. Дым по коридорам, вестибюлям шел, как от пожара. Но крепкий запах пепельницы, распространившийся повсюду, спасал случайных свидетелей от паники. "Надо же, веселятся!" — приходило кому-то в голову. Обстояло не так: избыточное курение сглаживало трения в общении и не особое разнообразие закусок, запаздывания в их подаче. Надлежало бежать то в одни, то в другие "24 часа" (половина ночных лавочек, конечно, выставила таблички "Закрыто"), что-то следовало спешно готовить. Невзирая на трения и неразбериху, застолье грозило продлиться до утра. Благо запасы обновлялись, стопки стояли мелкие, а курили гораздо больше, чем пили. 

 

  В три часа ночи при паузе в разговоре, когда курильщики-собутыльники смотрели перед собой глазами ёжкиных кроликов, пару минут собираясь с мыслями, когда в окна желто и остро глянула громадная выпуклая луна, в клубах дыма обозначился закутанный в белый саван призрак. Призрак шел прямо на общество и еле заметно пошатывался. То ли действительно пошатывался, то ли просто толчками вздрагивал. Женщины завизжали. Призрак медленно, поступью вибрирующего манекена, приближался к столу. Хлопнулась в обморок представительная дама, сидевшая с краю. Хозяин квартиры привстал на своем месте: 

   — Вот штука! Смотрите! К нам Валик пришел! А Сенька-то давно спит!

   Явился действительно Валик, закутанный в белую простыню, словно в тогу.

   — Валик — лунатик! — добавил хозяин и, спохватившись, приложил указательный палец к губам.

   Валик повернул и двинулся к комнате Сени, постоял там перед дверью, будто слушая доносящееся оттуда равномерное сопение, потом направился к открытому окну и начал взбираться на подоконник. Хозяин удержал его.

    

   Дамы опять поразились виду Валика. Мальчик не отличался от призрака. Можно подумать, простыню вокруг его тела обернул высококлассный театральный костюмер. Выражение лица Валика, весь его облик были особенны, казались отсветом иного мира. Веяло неуловимо общим между мальчиком-лунатиком и молью, между этим лунатиком и хищной ночной птицей, летучей мышью... 

 

 

 

 

 

3

 

  Валика вернули домой. Сенин отец поражался не лунатизму, а поведению майорши Климовой:

   — Ну и тетки! Управы на них нет. В девять вечера наши суслики направились домой, а она подняла из канавы замызганного пьяницу. Ну, самаритянка, и вела бы его! А она обрадовалась, когда нашла тимуровцев! Полгорода обошли, пока тот название своей улицы вспомнил. А когда привели, алкоголик в благодарность достал ножик из-за голенища.      

    — Какой еще ножик? — изумилась только недавно присоединившаяся к компании Юлия.

    — Наверное, обычный, очень ножевный и блестящий! Вначале алкаш отыскал у себя дома пол-литра и предложил своим провожатым, а поскольку те отказались, сильно обозлился, стал махать ножиком. Совсем ничего не соображал. А жена его, матрешка чертова, меняла памперсы своему карапузу, плевать ей с высоты на ситуацию: де новые собутыльники притопали.

 

   Возвращенный Валик немедленно уснул, но ему почудилось: сразу же проснулся. Таки постиг: не проснулся на самом деле и спит, но во время этого сна можно открывать глаза и запросто разглядывать комнату. Освещенная лунным светом, видимая изнутри сна комната очень страшила, в ней присутствовало лишнее. Среди матово-молочной темноты на противоположной стене, наверху, зияла освещенная полусветом амбразура. Никогда раньше не возникало ничего подобного. Из амбразуры наполовину торчал слабо светящийся белесо-се­ро-коричневый пельмень величиной с большую тарелку. Пельмень был живой и очень умный. Он всё воспринимал, хотя на его лице не различались глаза. Он что-то собирался сказать Валику, но Валик смежил веки и узрел шею и голову жирафа. "Это пельмень превратился в него", — подумал Валик.

    — Я не жираф, — изрек жираф.

   За головой жирафа тянулась шея, но отсутствовали туловище и ноги. И Валик понял, это не шея. Голова жирафа взмахнула огромными крыльями и полетела. Да не шея то, а сложенные и опущенные вниз крылья. Крылья часто замелькали. Существо повисло в воздухе.

   "Насекомое какое-то", — подумал Валик.

   — Меня зовут Кири, — заявило насекомое.

   — Кири! — повторил Валик.

   — Нет! Кири-Кири!

   — Кири-Кири?

   — Нет! Кири-Кири-Кири!

   — Кири-Кири-Кири-Кири?

   — Молодец! Теперь ты уяснил! Первый раз вижу таких сообразительных. 

 

  Валик открыл глаза. Оно находилось у стены, почти на месте пельменя. Находилось оно: Кири-Кири-Кири-Кири-Кири... И крыльев у него оказалось очень много. Не счесть…                                        

 

4

 

   "Здоров, совершенно здоров, — резюмировала про себя детский невролог, еще не старая дама с сеткой разветвленнейших тонких морщинок на лице, — и нечего посылать к психиатру. Однако палка о двух концах. Говорить: "Он здоров" — нельзя в данной ситуации. Да, и поди ты! Всё не проверишь. Не отправлять же его ни с того ни сего на рентген или на томографию!" — и, поборов приступ хронического тика, авторитетно произнесла вслух:

   — Ничего особенного. Отвлекайте чем-то, чтобы не выходил ночью из дома.

   — Как можно отвлечь?

   — Поставьте на кухне интересную светлую игрушку, лучше светящуюся. Оборудуйте, в конце концов, аквариум. Купите золотых рыбок или барбусов. Не выключайте ночью свет в аквариуме.   

    — Думаете, будет достаточно?

   — Рецепт я выпишу. Но главное — поведение. Вы попытались устроить Валику головомойку, но случай не тот. Обратившись к снохождению, "хитрый" мальчуган стал искать комфорт, который потерял у себя дома.         

    — Я виновата. Теперь буду уделять ему больше внимания.

    — Уделяйте! А эти капельки закажите и давайте на ночь.

 

 

5

 

   Прошло два дня. В час ночи Юлия решила заглянуть в комнату ребенка. Валик не спал, сидел на кровати, обхватив колени.

   — Снова в окно смотришь? — спросила мама.

   — А туда смотрю, — Валик показал рукой.

   Мать взглянула в том направлении и увидела несовместимое ни с чем. В воздухе парила не то медуза, не то неизвестная науке сова, не то удесятеренное в размерах крылатое членистоногое. Хорошо разглядеть и определить узримое, не удавалось из-за частого мелькания и мерцания всего.

   — Ой! А что это?

   — Кири!

   — Кири?

   — Кири — это Кири-Кири, а не он и не она! Дальше!

   — Ничего не понимаю.

   — Кири-Кири-Кири — моль…

   — Моль?

   — Небесная моль, не из нашего мира.   

   — Откуда она взялась?

   — Из гриба-пельменя.

   — А это что?

   — Так выглядит висящая на стене старая шляпа, когда на нее смотришь сквозь сон, который видишь во сне, когда знаешь, не спишь, хотя ты спишь в двенадцати снах из шестнадцати… Комната меняется, стена меняется, словно она перед тобой первый раз в жизни. Шляпа на стене, если ее не узнаешь, кажется чем-то живым, глядящим. Или даже вся шляпа — один гигантский повернутый в глубину глаз, который создает сновидения…

   — Вот навертел, вот навертел! У тебя голова от бредятины не разболелась?

   — А почему она должна болеть? Разве бредятина, реальное? Ты забыла, показанное тебе? Посмотри туда, посмотри.

   Мать опять посмотрела в ту сторону и опять произнесла: "Ой!"

 

 

 

 

 

 

 

 

6

 

   — Слушай, Костя. А Валик Кири-Кири нашел...

   — Подумаешь! Я тоже Кири-Кири помню... Или как оно там называется. В детской книжке есть картинка. Животное некое, возможно, птица. Впрочем, я не уверен. И название очень знакомое… Гм… да где же я про него слышал?  Чудеса в решете!

   — Не в решете, а настоящие чудеса!

   — А здесь ты брось рассказывать сказки! Я тебя знаю: в плане чудес и снов ты еще хуже Валика. Каждому свое нравится. Работать бы вам обоим лабораторными крысками, точнее, подсадными утками у кашпировских или иже с ними...

 

   Юлия обиделась и вышла. Она заново попыталась навести мосты к сыну:

   — Твой Кири-Кири… Давай выбросим дурацкую шляпу, которая его порождает!

   — Нет! Нет! Оээнэ не он! Не он! Это не Кири-Кири. Уже Кири-Кири-Кири-Кири...

   — А мне разница! Он не шляпа и не пельмень...

   — Не пельмень. В поезде не дала мне потрогать шишку на голове охранника — ныне вон она какая, — добавил толстым голосом Валик, — и на тебя хочет перейти. В новые времена нужно пить из каждого копытца. Иначе потом пожалеешь. 

   — Что теперь это? Призрак? Привидение?

   — Не призрак. Не привидение и не походящее на него, но подобный увеличенной молекуле. Он возникает и без шляпы.

    — И рукой можно потрогать?

    — Потрогай-потрогай! Лишь бы рука не отвалилась!

    — Слушай, Валик, а мы умом не тронемся?

    — Ну, мам, ты даешь! Однако если тебе очень хочется... А я точно не тронусь!

    — Ишь ты! Самоуверенный, будто папаша!

 

7

 

    Очередным вечером Юлия опять зашла в комнату сына. Свет не горел.

    — Вызываешь его?

    — Тс! Оэнэ-э — здесь! 

    Указывая в сторону ощущаемого, но еще незримого призрака, Валик стал дрожать. Потом он начал трястись, смотря в одну и ту же точку. Тряска передалась и ей. И здесь Кири-Кири возник или возникло на совершенно пустом месте — там, где он ранее себя не изображал. На этот раз он—оно был—было похож—похоже на лошадиный череп.

   — А змея гробовая да не выползет? — прошептала вопрос Юлия.

   — Давно выползла и уползла, — равнодушно ответил призрак.

 

 

8

 

   — Ну, сегодня выныривало Кири-Кири? — спросила Юлия у стоящего во дворе дома Валика.

   — Которое Кири-Кири?

   — А хоть второе-парнoе...

   — Прямо сейчас! Оно, онэ не было-булэ.

   — Ждешь?

   — Зачем? Я его и делаю. Буду делать сейчас.

 

   Валик принялся дуть себе в ладони. Потом сложил обе руки трубкой, поднес их ко рту и принялся попеременно то дуть, то дудеть. Потренировавшись, он навел этот рупор на невидимую точку неба и пронзительно засвистел. Его свист быстро набрал сверхвысокий тон и перестал быть слышимым. Звук, и правда, исчез, но Валик продолжал напрягаться и словно бы имитировать процесс. Внезапно Валик прекратил свою странную деятельность и застыл как при каталепсии. Его левая рука оставалась у рта, правая опустилась, рот остался открытым, на щеках замерли ямочки. Казалось, Валик потерял способность дышать. Прошло минуты три. Вдруг в небе раздался тонкий звук, затем — хлопанье тысяч крыл… Новым светилом с маскообразным луноликим лицом появился-появилось Кири-Кири, и не в комнате, а на улице средь бела дня… 

    

 

9

 

   "Что происходит с Валиком? — в очередной раз задала себе вопрос Юлия. — Когда это началось с ним? С той поры, как он завернулся в простыню и отправился наверх к Сеньке? Наверное... А не раньше? Когда раньше? Не в поезде?.. Он читал книжку про Алису в Зазеркалье и плел разный вздор. Вот тебе на! Алиса у него описалась. Надо перечитать и проверить. Да, но попробуй решиться на подобное!"

   Льюиса Кэрролла Юлия не любила. Для чего две его книжонки детям и научным работникам? Ну, дети — дело понятное. Их хлебом не корми, только подавай бестолковые мультики. А научные работники? Выпендриваются! Нашлось, о чем писать статьи! Кто рубит сук, на котором сидит! А там есть, источник словопрений и разглагольствования. И с "Маленьким принцем" Сент-Экзюпери — та же история. Есть Принц, есть разные планеты и Лис, изображающий из себя то Сократа, то доброго сказочника... Скукотища! Разве такое имеет смысл читать? Льюис Кэрролл, в отличие от Экзюпери, конечно, не скучен, но не читается… Просмотришь страницу-другую, отложишь, займешься другими делами… Кэрролла приходилось бережно откладывать в сторону. Правда, некоторые дамские брошюрки Юлия вообще не могла читать, не могла осилить в них и одного абзаца. Если бы она их купила, то они сами собой стали бы выпадать из рук. А кэрролловская Алиса лежит и лежит, а потом смотришь: две недели валяется раскрытая книжка… Насильно заставлять себя читать? А зачем это нужно? Другое, может, и нужно, но здесь сказка! Кто будет из-за фантазий мучиться!

   Юлия отправилась в кабинет Константина и быстро там нашла академическое издание "Алисы". Рядом с ним на стеллаже была масса книг об этой книге, ее героине и ее авторе. "Уже лучше! — обрадовалась Юлия. — Какой-нибудь след да найду!" Она принялась листать все, что ей попалось.   

     И бросились в глаза строчки:

   ...фаллос помечает излишек и недостаток, качаясь от одного к другому...

 ...Алиса — история орального регресса...

   ...всякое зафиксированное или начертанное слово разлагается на шумовые, пищеварительные или экскрементальные куски...

   ...бог — признак сигнификации...

   ...тело ребенка подобно пещере, полной интроецированных свирепых чудовищ, которые стараются перехватить хороший объект...

   ...Бармаглот простирается в обоих направлениях сразу...

   ...пространство шахматной доски, которое нужно пересечь, откровенно представляет эрогенные зоны...

   ...способ просохнуть...   

   ...неудачные попытки эпилептиков стать шизофрениками...

 

  Юлия вспомнила дедушкин домик в Сестрорецке. Каждый август в нем собирались разномастные бородачи. Двадцать лет назад они устраивали длинные дискуссии, на которых часто звучали имена Фердинанда де Соссюра и Романа Якобсона. Десять лет назад эти имена перестали упоминаться, зато постоянно говорили об Арто, Батае и Ролане Барте. Потом мода на них прошла и грянули те особенные фамилии, которые ныне украшают корешки книг Константина. Юлия глянула на корешки. Ничего себе! — между ними промелькнули черные плоские человекоподобные фигуры и скрылись.   

   "Черные человечки! Черные человечки! — прошептала вслух Юлия. — Дожилась! Теперь и гномики мерещатся!"

   До бородачей чердак в Сестрорецке снимал молодой баптист. Ходили слухи, будто он свихнулся на толковании библии и умер в дурдоме.

   Вдруг Юлия увидела: книги об Алисе еще не кончились. Правее стояли тома с серо-зелеными, похоже, плесневелыми корешками. "Дело рук еще одного сумасшедшего, переплетчика Матвея! — узнала Юлия стиль. — Был директором НИИ. И до чего дошел! Что значит не уехать за границу вовремя! Говорят, умер от белой горячки!" Юлия достала тома. В матвеевских переплетах — отпечатанные на матричном принтере апокрифы третьего тысячелетия. Мелькнули названия:

 

Алиса и демон Дедекинда

 

Алиса и дельта-функция Дирака

 

Алиса и бутылка Клейна....

 

   Юлия решила заглянуть в "Бутылку Клейна". Лучше бы она этого не делала! От многочисленных вклеенных иллюстраций повело сознание, помутилось в голове, в глазах все закачалось. "Вон она какая, белая горячка!" Юлии стало попеременно казаться: страницы книги то слишком велики: больше комнаты, больше города; то слишком малы: меньше почтовой марки, меньше хлебной крошки... Юлия машинально затрясла головой. Книга стала вроде обычной, величиной в две ладони и пропала. Осталась парящая в воздухе бутылка Клейна с нарисованной на ее боку Алисой. Из бутылки высунулся страшный черный человечек с красным петушиным гребнем и прокричал:

   — Кири — ки — ки! Кири — ки — ки! Кири — ки — ки!   

 

 

10

 

   Вот уже Юлии стали сниться плоские черные человечки. Вначале возникал один. Потом к нему по одному, по два подбегали остальные. Человечки дудели в соломинки, щекотали ими друг друга. Порой Юлии чудилось: не соломинки, а пишущие стержни для ручек. Когда человечков набиралось достаточно, один из них начинал кричать что-нибудь в духе "Нет! Нет! Нельзя! Нельзя! Этого не имеем права допустить! Такого не бывает!". Другие человечки повторяли его слова, а изредка выкрикивали свои.

 

 

  Сон есть сон. Присниться может и то и се. Однако в сумерках, или в пасмурный день, или в ясный день где-нибудь в тени Юлии стала замечать человечков и наяву. Но если во сне они виделись черными, то наяву чаще обретали мертвенно-серый облик, но оставались по-прежнему плоскими. Их удавалось различить только в профиль. Когда кто-нибудь из них становился прямо — он тут же исчезал.

  Другой бы с происходящим смирился или даже чем-то заинтересовался, но не Юлия! Да и в чём особая разница между человечками и мышами? Способна ли настоящая городская женщина потерпеть соседство последних?!   

 

 

11

 

 Константин внезапно опять исчез. Исчез, как сделал это пять лет назад, не давая объяснений. Провалился в бутылку Клейна.

 

 
 

 

 

 

 

Контроль:

бесконтрольный (КБ)

 

   ...почва под ногами перестала сотрясаться, но еще откуда-то из глубин доносилось гудение… Дрожали столбы и чахлые деревца. Пещный очнулся. Он словно впервые ощутил себя здесь.

  Несчетные огромные каменные постройки смотрятся бараками. Застыли тяжелые гусеничные машины, напоминавшие тягачи-носители баллистических ракет. Безлюдье. Забытые лет десять назад горы из угля, гальки, песка и бог весть чего. Дорога, испещренная отпечатками стальных гусениц, вела туда, где бараки плавно переходили во внутренний город, выглядевший мощнее любого микрорайона.

  Метров семьсот Дмитрий протопал по дороге и оказался среди зданий и промышленных сооружений. Заброшены многоэтажные постройки, их окна не светятся, посреди стен — многочисленные проломы. Однако идти через эти дебри приятнее, чем через спальную застройку: нет утомительных взору плоских крыш, у окон неодинаковые размеры, детали не выстраиваются в нудные ряды. Поражала нестандартность выступов, кажущаяся легкость массивных корпусов. "Не излишества, во всем функциональное назначение", — подумал он. Вот будто бы обычная цивильная улица... Дмитрий глянул налево, и его чуть не ударило иным миром: на "цивильной" улице валялся, извращая перспективу, портовый башенный кран, в стороне — еще один, задетый первым при падении, и обрушивший пять-шесть зданий. Какая мелочь по сравнению с кранами-гигантами — падшие тридцатипятиметровые стальные опоры высоковольтной линии электропередач.

   А где-то видел Пещный эту кучу металлолома! Где? Если нормально с мозгами, то узреть подобное можно исключительно в мистическом сне, да и то после хорошего отравления.

   Запретная зона. Но проходных и КПП не найти. Некий каньон на пути. Пещный стал спускаться и обнаружил, что спускается не в глубокую канаву или карьер, а в технологический лаз, идущий в почти замкнутый сверху длинный желоб. С противоположной стороны подземной трассы не выбраться: над головой выросли мощные своды — тонкая полоска неба осталась, но толку от нее! Ведь он не муха и не может ползать по стенам и потолку! Пещный глянул направо. Поворот желоба. Он пошел в этом направлении. А если сейчас пойдет жидкость?! Впереди обзор наполовину заслоняла куча из похожих на бильярдные шары каменных шариков. Куча скрипела, хотя Пещный стоял неподвижно. Он задрал голову и увидел в чрезвычайно омерзительном ракурсе толстяка-великана в салатном комбинезоне, ка­рабкающегося наверх. Ага! Вверху слева шлюз или пробоина. Рабочий в комбинезоне, не обращая внимания на Пещного, направлялся по скрипящему камню в сторону светлой полосы. "Удрал со своей подземной работы посреди смены и вернется для отметки где-то под ут­ро", — сообразил Дмитрий и двинулся вслед за рабочим. Хорошо, подвернулся неожиданный проводник. Иначе пришлось бы умирать посреди выжженной мертвой зоны, маскирующей неизвестно для чего предназначенное агонизирующее предприятие.

 

 

  Пещный теперь шел по обычной дороге. Далеко перед ним блестел огнями город. Скоро шоссе. А ведь не первый раз внезапно оказываешься за трубами, ямами, заборами, колючими проволоками! Чудом удается туда просочиться. И всегда возникает проблема: "Как оттуда выбраться?". Постоянно — одно и то же. Много раз повторяется. Неизвестно, когда кончится. Можно не думать о сегодняшнем происшествии! Ведь не так давно Пещный ни с того ни с сего очутился на территории другого режимного предприятия, а именно, мясокомбината "Самсон" и, конечно, без пропуска и вертолета.

   

 

 

Эффект № 3

плюс покушение

на новый объект

 

   — Битый хрусталь — прямо в мусоропровод, — рекомендовал Дюмов. — И пусть вместо бутыли — бутылочка. Ее отдадут мне. Я понял, уже отдали. Я к их заведению — никакого отношения. Попросил средство в случайном разговоре. Для птичек и морских свинок. А себе препарат для крупной живности закажут заново.

   — Действительно эта жидкость такая дорогая? — поинтересовалась Катя.

   — Смотря для кого. Для покупателя дорогая. Новинка. На заводах ее не производят. А стоимость для продавца — символическая. Зная ноу-хау, легко насинтезировать целые бочки.

   

   Дюмов еще раз поблагодарил и стал прощаться.

    — А может быть, выпьете чаю?

    — Чаю? Я сейчас не хочу...— и, заметив недовольное выражение Катиного лица, продолжил, — я бы выпил воды с чем-нибудь...

    — Надо ли пить воду, если есть чай?!

    — Я не о том говорю, не о пряниках и сухарях. Только о идущем в кипяток вместо заварки и сахара.

    — Добавим в кипяток. У меня есть "Джемес-Едомес".

   — Это что за фрукт?

   — Правда, фрукт. Поймете сами.       

  Усевшись за стол, Дюмов оглядел стены. На них висели большие и малые картины в рамах; на полотнах — узкоглазые девушки-гурии в разнообразных позах, девушки в одеждах и без одежд, с мандолинами в руках, с розовыми розами в хитро заплетенных черных волосах. Туники или куски тканей на относительно одетых вакханках изображались так, словно их развевал и сбивал на одну сторону сильный ветер. При том небеса на картинах оставались солнечны и ясны: без намека на ураган. Пейзажные кусты и деревья оставались идиллично не­движны, свисали всевозможные райские плоды, из листвы выглядывали барашки, козочки. Куда там музам и грациям до гурий! Высококлассно исполненной и дорогой цыганщины Дюмов не встречал лет двадцать. Гурии были родом из детства. "Это и есть "Джемес-Едомес", — произнес он про себя.

   Другой "Джемес-Едомес" оказался перед ним в розетке для варенья.

 

 

   — Я сегодня ночью видела домового, — заявила Катя. — Желтый старичок, росточком в две ладошки. Вышагивал туда-сюда по кровати. Куклой-Айболитом. Но без креста. Говорил, говорил. Как-то скрипуче. И чем-то щелкал. Щелк-щелк! Щелк-щелк! И опять говорил, говорил, наскрипывал. Я ничего не запомнила. Кто бы мне все пояснил.

   — А что произошло вчера? Не приходил ли к тебе твой папаша, железнодорожник? Или чей-то дед девяностолетний? Поп? Учитель? Милиция не забредала? — задавал наводящие вопросы Дюмов. — Сверчок или кузнечик под острые чувства концерты не устраивал?

   — Вчера? Вчера — ни-че-го. Никто не приходил. А ночью — другой сон. Снилась пещера с  ажурными люстрами и зеркальными стенами. Но главное не это. Я сидела на диване, зажмурила глаза и сразу же полетела, полетела над эскалаторами станции метро "Петроград­ская". Два эскалатора двигались. Двигались еле-еле. На них стояли живые люди, но потусторонние какие-то; внизу сидела дежурная. А я... Я летела под потолком, — заплакала Катя. — Такое случалось и раньше. Раза три. И всегда почему-то станция метро "Петроградская"... Но люди живые, живые! Не тени! Пусть и не от мира сего! На собственные похороны едущие, в подземный мир, в ад стремящиеся! Я специально потом отправилась на Петроградскую. Та дежурная внизу и сидела. На стенах туннеля те самые трещины.

   — Вот он "Джемес-Едомес"! Я думаю, ты просто кого-то потеряла и хочешь найти, — заметил Дюмов.

   — Ищу, ищу! — твердо произнесла Катя. — Но не скажу кого.

   — На Петроградской?   

   Катя не ответила. Вместо продолжения разговора, она подошла к музыкальному центру и нажала кнопку. Послышалась музыка. Вроде бы восточная. Вернее, почти восточная. Маленькие барабанчики. Слабенькие трещеточки. Свирель и одновременно ритм вращающегося колеса. Колесо, — конечно, мандала. Тихий голос. Доносятся звуки мантроподобные и вместе с тем далеко не индийские, откровенно суфийские. Музыка громче и громче. Ритм — быстрее. Катя встала, задвинула стул и принялась вращаться, превращаться в мандалу. Трим-трим, трам-трам. Трим-трим, трам-трам....

 

 

  Похоже, и Дюмов принялся танцевать, хотя и не думал подниматься с места. Катя то убыстряла движения, то замедляла, то приближалась, то удалялась. Прежде подобные восточные сольные танцы устраивали в небольших помещениях кафе или библиотек. Но находился тогда он где-то в четвертом или даже шестом ряду. Головы и туловища впередисидящих заслоняли ноги танцующих. А как смотреть на танец, не видя ног? Зрелище подобное курению с закрытыми глазами.

   Посторонние мысли исчезли. Дюмов опять растворился в гармонии танца. Трудно понять, действует сильнее сам танец или музыка? Будто бы танец танца с музыкой. Постепенно все стало выпуклей, яснее. Смысл обозначился четче. Да это Камасутра с Брахмапутры! Внятный танец отдавания. Проявился пик. После чего наступило рассредоточение. Катя продолжала механически свои движения словно заведенная, но через пару секунд вошла в абсолютный транс. Да, вошла в транс! Именно! Усталости ни капельки. Только ляжки мелькают! Энергии на два тепловоза хватит! Дюмов опять погрузился в свои мысли. Топот голых пяток его уже не смущал. Истина обозначилась слишком просто и ярко.

   "Оч здорово и хорошо, но чокнутых и расслабленных нельзя трогать. Ишь чего! Ишь ты, древняя жрица любви! Эдемо-адская музыка! Здесь все пятницы равны... Прямо засасывает! Прямо туда, с двадцать седьмого этажа! Кроме того, отсутствуют прэзервы. Раз они отсутствуют, значит, продолжение отпадает. Звёздное небо над нами, а моральный закон — внутри вирусов и риккетсий. И не в поцелуйных вирусах дело! Здесь — пропасть! Такая лизда, звезда — черная дыра".

 

   Катя сделала еще несколько па и повернулась. Халат на ней превратился в развевающийся картинный кусок ткани. Не хватало, правда, роз и мандолины.

   "Стоп! А ведь я ее некогда видел! Видел! И знаю где. Она сама была проводницей. Чудеса. А ведь два года назад в вагоне обошлось почему-то без аптекарских выдумок. Узнала! Точно узнала, но промолчала..."

 

   Поторчав из вежливости еще минут двадцать, порасхвалив танец, небрежно приголубив на прощанье Катю-жрицу, Дюмов отправился в прихожую. Чего-то он испугался. В коридоре Петр заметил много стоящих на полу картин, повернутых изображением к стене.

    — Дозволяется смотреть?

    — Да сколько угодно.

    Шикарные супермодерные натюрморты. Ранее подобные Дюмову не попадались.

   — А что они здесь как бедные родственники?

 

   — Не хочу портить колорит жилища.

    — В самом деле?

    — Конечно. Искусство — это искусство, а жизнь есть жизнь. Не надо их путать. Для моей жизни важнее гуси-лебеди, дивнорогие пятнистые олени — то, к чему я привыкла с детства, но не музейные ценности.

    — А кто автор натюрмортов?

    — Никто.

    — Правда, никто?

    — Ох, простите меня за грубость. Может быть, теперь выпьете чаю?

    — Да. Теперь бы я не отказался. (Дюмов вспомнил, в прихожую по направлению к выходу он идет третий или четвертый раз. А не повторяется ли сегодняшний день? Колдовство немыслимое. Просто мандала вращается.)

   Когда Катя отвернулась, Дюмов глянул на часы: он просидел здесь больше пяти часов.

 

   Дюмов проторчал у Кати еще минут сорок. Но чай от папаши-проводника он не выпил. Уходя, оставил напиток нетронутым.  "Вот ведь царство тридесятое! — произнес он про себя. — Оторопь, оторопь откуда-то! Откуда ветер дует? Но чувствую, этот ветер догонит! Цай! Цай! Очень холосый цай!"   

    

   И тут узрел Дюмов, кто такой домовой, кто Айболит. Роль домового или Айболита он должен играть сам! Но не смог. Ушел в сторону. А почему? А потому. Есть в тропических лесах на берегу Лимпопо неизвестные науке чудища, поедающие в первую очередь лекарей!

      

    — Черт! — воскликнул Петр Дюмов, уже порядочно отойдя от парадного. К нему пришли мысли, что Катю он видел не только в поезде. "Где, где? Ёлки-подтёлки, да где же? На станции метро "Петроградская"! И проезжая на эскалаторах навстречу друг другу, они, бывало, ширялись взглядами. Да и в вестибюле чуть не сталкивались грудь грудью. Но все происходило на периферии сознания. Представления об этом теперь дались с трудом, то ли как воспоминания о старых давно забытых снах, то ли — как о своеобычной и запретной подпольно-параллельной жизни.

   "Черт! — еще раз вспомнил лукаваго Дюмов. — А чего ради я должен всякий раз оказываться Дон Жуаном, если я не Дон Жуан? То в проходной невзначай поджидает короткая юбка, то на трамвайной остановке, хотя ловить некого и нечего. Пусть поздним числом возникают угрызения совести... Де не воспользовался горячим моментом... И понимаешь, схватываешь подобные ситуации краешком ума, вернее, миллиметром или микроном серого вещества, ибо сидит внутри не то святой Иероним, не то святой Антоний. Недаром за голубого сплошь и рядом принимают. А ведь я не голубой, а ... гм… другого цвета. Только еще тогда, в предпервой молодости, милицейское злоключение сделало жестким, и эта иноцветность покрылась гарью, пеплом, бесчувственностью, не развилась до полной кондиции, а потом испарилась вообще". И прозвучала в мозгу песня старорежимных танцплощадок:

                  

             Не рыжий йя, не рыжий,

             Не рыжий йя, а зо-оло-то-о-ой!

 

   Простой советский лесбиян, как будто требующий неоднократных и пронзительных сигналов и словно их не желающий, клюющий по редкой прихоти на приставания настойчивые и далеко не все. Пры-ынцес-са на горошине... Возведенная в куб...

 

   "А это? О чем я?" — изумился сам себе Дюмов.

   "Нет, не о кубе. Всё о квадратном корне из минус единицы", — ответил властным непререкаемым тоном внутренний голос.

 

 

   Опять вспомнилась песенка о рыжем.

   — Салатой! — неожиданно вслух произнес Дюмов и добавил про себя: — Там. Там. За облаками. Плавает в обчественной проруби... Секрет полишинелей-ювелиров-парфюмеров... Воспоминание о будущем… А хваленая духовность происхождением не оттуда ли?! Конечно, оттуда! Ведь шестьсот миллионов лет назад у червеобразных прапредков ланцетника поменялись местами голова и хвост. Настоящее вредительство на скотном дворе!

 

  Да-а! Прекрасно! Лжеобъяснение! И ничего другого? А коляска на эскалаторе? Ширялись взглядами... Отскочило колесо у инвалидной коляски на том эскалаторе, запрыгало, закрутилось мандалой. Все миры в нем, все миры. Коляска опрокинулась, инвалид — лысиной в ступени. Эскалатор никто не остановил. Не остановил вообще! Что творилось… И паника! Паника!.. А было ли? Может быть, сие не было? Помнит Дюмов отмученное? Помнит и не таит?

  Прячется темное и непроницаемое за пленкой двадцать второго сознания… Там, там они, настоящие презервативы, и больше нигде. Отделяют одну жизнь от другой, мгновения — друг от друга, создают иллюзию забывания, незнания, неможества и множества. 

 

 

 

 

 

Эффект № 4

 

   На некоторых особо секретных военных сборах старшего сержанта Татьяну Быстрову съели "партизаны". Сначала просто покусывали и жевали, выплевывая, а затем проглотили целиком. Первую неделю эти резервисты — капитаны и лейтенанты — оказывали ей знаки внимания, во всем помогали, а наблюдая за ее походкой, цокали языками; вторую неделю ее перестали замечать, с ней прекратили здороваться, и без придирок она как младшая по званию должна отдавать честь первая. Зато последующие дни над ней откровенно издевались, ее третировали, каждое ее действие, слово, детали внешности неприлично комментировали и языками не цокали, а дико улюлюкали. Быстрова почувствовала, что поехала... Куда-то поехала такая прежде надменная, твердая и непреклонная... Глаза старшего сержанта стали часто находиться на мокром месте, нос и веки покраснели. Пудра уже не спасала.

 

   Кадровые полковники всё это видели, но разводили руками: "Нечего, дескать, делать! Не смогла женщина себя поставить!". И урезонивать переростков-лоботрясов полковники пытались, а толку — нуль; инстинкты распоясавшейся толпы неискоренимы. Конкретных зачин­щиков или виновников не найти, игра идет без правил. Нашли себе мужики гнусную забаву со скуки да за отсутствием других, более подходящих и доступных баб. "И набрали-то кого! — рассуждал начальник факультета. — Кроме двух человек, одна шушера. Идут на смену ВУСа. По своей специальности не работают. Потому и залетели — пардон, попали в списки. А Сизиков, Сизиков-то — по документам получил офицерское звание в восемнадцать лет. Просто отлично! И от армии отмазали, и от военной кафедры. А коли есть мохнатая рука, отчего на сборы загремел? Не иначе опять от чего-то отмазывают. Либо от милиции, либо от прокуратуры..."

 

  Если остальные жили в офицерском общежитии по три человека в комнате, то Быстрову поселили одну. На этом ее привилегии кончились. Отдельный душ и отдельный туалет ей не полагались. А в главное здание, где располагался кабинет личной гигиены для вольнонаемных женщин, дежурный пропускал только с восьми утра до восьми вечера.

 

  Но были и вещи из ряда вон. В замочной скважине двери ее комнаты почти всегда торчал чей-то глаз; занавешивать скважину, заставлять ее стулом — напрасная трата сил. Со временем стали находиться шутники, что просовывали в скважину металлический прутик, им они срывали занавески, опрокидывали заграды. Как-то, вернувшись с занятий, Татьяна сама вооружилась чьим-то забытым в коридоре прутиком. Она решила обязательно проткнуть очередному нахалу глаз, этим пометить и уличить нарушителя спокойствия. Но устроить военную хитрость не удалось: ведь глаз наблюдал за ней, а не она за глазом. После всякой попытки урезонить преследователей издевательства лишь усиливались. В замочную скважину теперь и смотрели, и дудели, свистели, а по ночам мычали, кукарекали, периодически имитировали крики ополоумевшей самки тираннозавра. Последние звуки, безобразные и страшные, модулировались так, что в их интонации ясно, хотя и карикатурно-иронически, просвечивал Венерин бугорок, потусторонне-сверхъестественные ненюфарные страдания.

   На сем дело не остановилось. В ночь с субботы на воскресенье Быстрова читала при свете настольной лампы рассказы Михаила Булгакова. Или рассказ попался интересный, или Татьяна устала за неделю, но она подозрительного не почуяла. Она странного не поняла, когда на коврик перед ее кроватью полилось. В свете лампы блеснула радуга-дуга…

 

  Позже до нее дошло: из замочной скважины опять незаметно выдавили ключ, а некий опившийся пива чокнутый мастерски приставил к скважине мужское орудие и пустил длинную струю.

   От лужи вознесся омерзительнейший запах, и Татьяна тут же принялась восстанавливать порядок, а мокрую тряпку и коврик выбросила в окно. "Вот дура! — обругала себя Татьяна. — Не вызвала дежурного по части! А теперь ничего никому не докажешь!"

 

   В довершение бед начальник факультета повышения квалификации приказал Быстровой раз в неделю выдавать слушателям денежное довольствие. Пачки с деньгами Быстрова получала у прапорщика Подкорытова, отъявленного пьяницы, всегда сидевшего без гроша. Этот казначей всякий раз устраивал фокусы, неведомым способом вытаскивая из банковских пачек по одной-две купюры. Пересчитывать деньги в пачках Быстрова догадалась не сразу. Образовался долг. "Где наши денежки? Или сама нам кафе оплатишь?" — наглым шепотом спрашивали у нее и дергали за рукав на каждом построении. А какими прозвищами ее при этом называли: "кобыла", "вобла", "выдра", "выхухоль", "мандатра"...

 

   Правда, Быстрова диких слов не слышала, но по движению губ обидчиков легко можно многое ухватить, а по доносящемуся шепотку восстановить. Но самое обидное — иное. Бесчеловечнее такие ситуации, когда ее именовали по-штатски Татьяной Семеновной или Быстровой. Она бы вынесла прозвание "старший сержант Быстрова", но просто "Быстрова" звучало уже кощунственно. Старший сержант возненавидела свое имя, отчество и фамилию.

   Главнейшим и лютейшим врагом обижаемой был приехавший из Анапы младший лейтенант Сизиков. Он первый начал третирование. Он всё организовал и выдумал пошлую игру. А придраться к Сизикову не удается. Он, в отличие от других, намеренно очень медленно и очень нежно полушепотом с непередаваемой кривой усмешечкой на губах и на разные лады с различными ласкательными суффиксами произносил обращенные к ней слова. Словосочетания: "Таттть-я-ноч-чка Ссе-ме-нов-в-на" или "Быыстроовенькая м-моя" становились злобной токсической дурью и заодно действовали подобно аллергену. 

   

 Красавец Сизиков был кровь с молоком; говорят, бывшая золотая молодежь. Прямо Печорин-Лермонтов-Грушницкий. Только ростом высок и не вонял порохом. И настолько превосходил окружающих, что терпеть его надменный форс невозможно!

   Выносить насмешливо-похабный вид Сизикова, и правда, стало невмоготу. "Точка! Бросаю дурацкие курсы, и уезжаю к себе в Бологое! — решила Татьяна. — Судить меня не будут. Просто из-за отсутствия справки не выплатят зарплату за два месяца. Ее все равно не выплатят. Проформы соблюдают исключительно в госучреждениях

   

  В будний день, а именно во вторник, она проснулась, когда стало светло и солнце поднялось высоко над верхушками деревьев. "Проспала! — решила она. — Проспала — и отлично! Зато отдохнула и успокоилась. Да, но отчего меня не пришли будить? Если слушатели просыпают, за ними посылают гонца, устраивают подъем и приводят". Здесь Быстрова заметила необычное… не всегдашнее… и дверь в комнату раскрыта настежь… плюс первое-второе-третье… "Ни фига себе!" — Быстрова приподнялась и хотела соскочить с кровати, — ее дернуло в обратную сторону, — и тогда стало ясно: она привязана, привязана длинными вафельными полотенцами. То-то ей беспрерывно снилось: ряженые в ужасное хаки партизаны схватили ее, держат за руки и никуда не пускают. Почему и снилось!

 

   В палату вошла медсестра:

   — Вот хорошо! У вас, похоже, прошел кризис! — И, увидев попытки Быстровой освободиться, предупредила:

   — Подождите немного. Заведующий отделением начал обход. Минут через десять дойдет очередь до вас.

   

   Других больных в палате не обнаружилось. Вскоре появился врач.

    — Как себя чувствуем? Говорите "нормально"?

    — …

    — А вы помните, что с вами было вчера? А что с вами случилось позавчера? Так-так! Вы, оказывается, не помните. Какой сегодня день? Говорите "вторник"? Нет, сегодня не вторник.

 

   — Бронислава! Развяжите, пожалуйста, пациентку!

   

   — Разотрите ей руки и ноги! Разотрите! Помассируйте!

 

    — Пациентка! Скажите, как вас зовут. Татьяна? Очень хорошо, Татьяна. И по документам вы у нас Татьяна. А фамилия? Прекрасненько! Вы действительно Быстрова.

 

   — Татьяна! Можно я вас буду называть "Татьяна"? Отличненько, Татьяна!

                                       

 

   — А знаете, Татьяна, вам крупно повезло: вы находитесь у нас. Помните, что происходило два дня назад? Вижу, не помните. Я вам скажу! Вы избили милиционера. Не верите? Увы, есть свидетели. Вы избили милиционера, когда он стал вас задерживать.

 

   — А из-за чего он намеревался вас задержать? Не помните? Ха-ха! Вы, Татьяна, разгуливали по зданию вокзала с большущей сумкой в руках и, пардон, в костюме Евы. Хи-хи-хи! К сожалению, так и было. До сих пор не знаю, отчего вы на то сподвигнулись.

 

   — Ну и ладно! Оставайтесь пока у нас. Подумайте о том о сем. Попейте наши лекарства. Лучше жить здесь, а не в следственном изоляторе. Это милиция вас пожалела. Могла бы вызвать и совсем не тех санитаров. Вы даже в настоящем КПЗ не очутились. Хватило и отделения на вокзале.

    

   И Татьяна Быстрова впервые за последние полтора месяца испытала чувство облегчения. Очень глубокого. Татьяна спаслась! 

 

 

 

 

КБ-2

 

  Он тогда ходил за городом. И конечно оказался посреди брошенных строительных площадок, свалок, болот и заполненных грязной водой лишенных мостков широких канав. Там, где болот и канав не было, неизменно появлялся непролазный когтистый кустарник или еще хуже — бесконечные стены складов и гаражей. Один склад без зазоров примыкал к другому складу, один гараж — к соседнему гаражу. Ни малейшей щели среди унылых заграждений не предвиделось. Единственный путь — разветвления железной дороги. По ним, портя обувь, Пещный и шагал: где и как — трудно сказать. Справа и слева, загораживая обзор, рокотали эшелоны вагонов-рефрижераторов. Временами Дмитрий, взбираясь на тормозные площадки, преодолевал препятствия из железнодорожных составов. Метров сто даже проехал на одном из товарных поездов, когда тот тронулся. А потом слез и пошествовал далее. Воздух вокруг постепенно густел, отдавал то гематогеном, будто на станции переливания крови, то паленой шерстью. И только подойдя к производственным корпусам, Пещный понял, где находится. "Самсон", да именно "Самсон", прочего и быть не могло. По территории перемещались люди и принимали Дмитрия за своего сотрудника. Можно прикинуться командированным и поподробнее расспросить, где расположено то или иное подразделение, но совершать экскурсию не хотелось. И так много прошагал. Надо выбираться на волю. На проходной потребуют пропуск, через забор не перемахнуть, сигнализацию не обмануть, возвращаться путем, которым проник, нечего и думать. Но Пещному удалось благополучно уйти с комбината. "Каким образом?" — вспоминал он сейчас, недалеко от шоссе, по которому сновали автомобили с горящими фарами. Дикое неприятное шоссе, но кажется очень уютным и домашним выбравшемуся из военно-промышленных дебрей Дмитрию.

  "Каким образом?" — опять представился нежданный-негаданный поход на "Самсон". Вышел ведь оттуда в полуобморочном состоянии и вроде мимо вахтера. "Показал не пропуск, а другой документ... — предполагал Пещный. — Да нет! Нет! Не помню вид их фешенебель­ной проходной со стороны двора... Тьфу!  Да я же проник с "Самсона" на соседнее предприятие, не исключено, дочернее или родственное и уже через его проходную прошмыгнул. А что показывал охранникам — неважно. Попасть с того предприятия на "Самсон" трудновато, а обратный путь несложен — залез на пристройку, подходящую впритык к стене, и спрыгнул..."

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эффект № 5,

осложненный

 

1

 

   "Как бы умереть? — думал Околесов. — Почему общество не предлагает подобных услуг? А умереть нужно хорошо, промереть нужно правильно и с отметкой на "пять". Нельзя ли правила узнать? А прежде, чем перевернуть счеты, надлежит просочиться, просочиться ту­да, в иные графства-баранства, потусторонние пространства, причем наилучшим способом, успев прокристаллизовать положенное... Мешают, мешают проклятые дендриты, не прорастают в запредельную степь... Учись у них, у медведей, у сусликов, да жуков, умеющих впадать в спячку... Узнаешь тогда, когда поздно, когда окончательно будешь там. Досада у сада! Не пропекутся потусторонние бреновины, совсем не пропекутся. Наверняка расфокусируются, смажутся. Хотя наполовину там находятся! Уточнил в сновидениях. Видения-снови­дения и есть постепенное прорастание на тот свет... От первых вздохов до могилы. Но плохо вырастают, не удается контролировать, отращивать и подстригать, как нравится. Окажешься на том свете — и узришь чертосферу неведомую, и получится, не то проращивал, не это отращивал. Дуракизм сплошной. Тыкайся повсюду с помощью инстинктов. Я — цыпленок, только из яйца вылупившийся? Или мохнатый шмель на душистый хмель? Или кобель, что с сучкой обнюхивается? Для чего ум существует? И есть ли ум у человека? Люди хуже камбалы, тупее бледной спирохеты в потустороннем деле. Навязали ни с того ни с сего нелепую человеческую оболочку. А я причем? И вообще не мир, а дерьмо бесформенное; дендритов не хватает для должного понимания. А требуется лишь очень хитро уснуть, а потом проснуться нечеловеком".   

 

  ...Вдруг Руслан Околесов очнулся от своего монолога-диалога. "Это да! — подумал он, — во мне уже появилась иная личность! Пробуравилась!" 

   Откуда пошли нахлесты-супер? Не из командировки ли? Всё я там, в Москве, думал про Пирогова и о Боткине с Сеченовым...

   Почти ничего не помню. Не хочу помнить. Провал. Мерцающая пустота. Словно жил и жил себе в Петербурге, а потом очнулся в Москве в состоянии размышления-отупения... Но нет, нет! Пустота грянула позже! О чем я думал в Москве? Мм-м! Москвичи виноваты! Они навязали поездку! Д-да-сс! Ходила их делегация-депутация по учреждениям. То им надо, это надо... А потом и сам приехал в Москву... Надо же, пообещал заехать после Тулы. Уговорили москали речистые.   

 Приехал в Квакаву-Мосукаву, добрел до Яузы и остановился, соображая... И? Не то? О чем? Да-да! Депутация-делегация кричала "Меэд! Меэд! Московский меэд! А который меэд, Первый или Второй? Из какого именно заведения приезжала в Питер эта Клестова? Из 1-го меда или 2-меда? Пришлось проверять методом тыка... Лучше было, и правда, начать с центра. Выйдя тогда на Пироговке, побродил по занимательным корпусам мединститута, зашел в стеклянное кафе — "Ну и богатые студенты нынче учатся!" — и мгновенно оттуда выскочил, испугавшись раскаленного ам-бургера по-кайенски с дымящей полярно-ледяной дыро-колой в придачу. Политуру к пулитуре, однако, дают…

   "Клестову с гистологии" никто не знал. Картина вроде бы прояснилась, — и поехал на Юго-Западную, вышел там и двинулся по диагонали через лес. 

 

  Антиархитектурное здание 1-го Московского медицинского нисколько не возмутило, не показалось неуютным. Направо, налево, длинный коридор. Спроси у проходящих о том, спроси об этом… А вот о чем говорили... Застекленный закоулок без занавесок и таблички. А там черт-те что. Две маленьких студенточки копошатся возле трупа огромного мускулистого мужика. Белая тряпка на лежащем — просто символ, торчат бегемоты-бицепсы, слоны-трицепсы, на животе — салфетки вокруг кратера... И по аналогии стекляшка-кафе-кафе пули­турно-политурное представляется! Не ам-бургер здесь. Не пирожки с человечинкой. Дохлый царевич Алексей Петрович или сказочный Алеша Попович. Работают не по правилам. Инна Петровна? Подождите, она скоро придет.

  Для Околесова привычнее другая картинка: в прозекторской на мертвеце делают разрез от шеи до лобка, половинки грудной клетки разводят, внутренности вынимают, складывают в ногах, а потом потихоньку изучают на предмет проверки диагноза. И страшно курят, но больше курят женщины. Раньше даже поддавали при разделке...

  А не туда лезут! Интересуются кровью-дыханием-пищеварением! Редко распиливают череп. Череп, череп-чреп надо вскрывать у всех! Тогда за пару десятилетий, хи-хи, узнали бы загадку жизни человечества на Земле. Очч хитрое министерство. Не хочет обрастать лишними проблемами. Ой бы их прибавилось. Ох бы шевелиться пришлось… Боятся откопать такое, что никому не снилось.

   Студенточки действовали наскоками. Вытащили желчный пузырь, вытащили селезенку. Шмякнули на дюралевый стол. Раньше отъятый желудок, необычно вытянутый, не лежал, но высился, будто молитвенный дом с куполом. "Балдеют чертовки!", — подумал Околесов.

 

  Наконец появилась Клестова. Узнать ее было сложновато. Встреть он ее где-то рядом в коридоре — наверняка прошел бы мимо.

   — Ах! С пихтовым бальзамом все в порядке... Заодно передайте в МАПО, их композиция вполне... За документами мы зайдем, подписи и печати уже есть. (Как бы не так на самом деле…)

 

  На обратном пути от 1-го меда Околесов по недопонятому контрасту ясно, словно на картинке, увидел-вспомнил фасады 2-го Московского медицинского, мимо которых проходил утром. Раньше разгуливать на пространстве между Пироговкой и Институтом тропической медицины ему не приходилось, но корпуса почти знакомы. Почему? Откуда сие? Из книг-фильмов? Из запыленных скучно-казенных жизнеописаний дореволюционных медиков? Но Боткин-Сеченов жили в Петербурге. Пирогов? Познавательный фильм? Но и Пирогов таки годами пребывал в Северной столице... "Чего ради и вдруг налетела пустая гуманитарщина?" — изумился Околесов. "Пирогов. Пирогов... — продолжал про себя проборматывать он, — корень "пир" означает "жар", "огонь", "тепло". Вот те на! Русское слово "пирог" древнегреческое? А слова "пир, пировать? Не знаю…" И здесь Руслан вспомнил старорусское слово "пити" и приятное величие славянского лжепатриотизма, и сразу кадр из фильма сталинской эпохи, человека с Анной на шее, с орденом-звездой на груди; и в голове отчетливо прозвучало: "Мудров". Пирогов учился в Москве у Мудрова. Мудров, мудрость, муд... Нет! "Р" — не суффикс, отсюда "мудр" — корень, а потому мудрость к муду отношения не имеет. Только странно! Хочется, чтобы имела! Хочется и баста! Вроде бы правильнее будет. Всё равно где-то в древне-древности звук "р" наверняка оказывался суффиксом. А разница? Мне-то какое дело? На планетушке, этой клетушке, еще ни один мудрый человек не родился.  Одни арифмометры, и те плохие. Иначе бы… А не со времен ли Мудрова те старинные корпуса? Тогда и Пироговка должна называться Мудровкой. Скорее, это бывшие госпитали или казармы. А главное здание, подобно петербургскому заведению, высшие женские курсы? Не было раньше институтов, существовали одни университеты. Но в обеих столицах есть соседние главному корпусу сооружения-спутники. Будто специально заранее спланированы... Неисповедимы пути... А! Словесность рождается от незнания... Недаром у филологов и литературоведов ай кью в три раза ниже, чем у технарей и математиков. А витии вообще — от питекантропа происходят…

   "Пирогов очень много пил", — решил Околесов в довершение внутреннего монолога-диалога и закрыл тему. Оставалось еще зайти к Брынцалову. Двигаясь через широкую улицу в сторону брынцаловской конторы, Околесов внезапно и против воли представил: идет он не по московской, а по тульской улице... Тульской улице, расположенной рядом с тамошним автовокзалом. 

   "Не смотри направо", — приказал себе Руслан, но глянул туда и у низенького торчащего из земли столбика увидел хорошо знакомого толстого тульского придурка. Придурок трясся всем телом и особенно сильно тряс головой. Его голова иногда даже не тряслась, а болталась. На толстой-то шее! Тряска — не болезнь Паркинсона, ее назначение — то же, что прыжки у кришнаита... Разве «Харе Кришна» не поет. Придурок просто балдел, его член распирал ткань брюк. Придурок выглядел тем самым тульским, реальным, но и потусторонним... "Знак сим подан?" — задал себе вопрос Околесов. В Туле подобных проблем не возникало. В Туле Околесов размышлял: "Быть или не быть? Ехать в Ясную Поляну или не ехать? И как будет с расписанием? Очень надо высчитывать!" И здесь появился придурок, своим видом, образом, подобием, действием сразу ответил на назойливые вопросы. Стало ясно: "Не ехать! Не ехать, и всё! Разве о Ясной Поляне может идти речь?! Глупости! Мир сто лет назад перевернулся. Если аж Толстой из неясной Ясной Поляны сбежал, нужно ли прочим там дефилировать? И к тому же! Живи Лев Толстой сейчас, он не придумал бы ничего умнее, чем «Харе Кришна» кричать!".

 

   Командировка неофициальна, а потому для соблюдения приличий требовалось сделать отметку в удостоверении у Брынцалова. Ну, а дела там находились, масса зацепок всегда оказывалась. Поставив отметку, Околесов поднялся на лифте в феррейновское кафе. Не обедать же на вокзале! Московские жизненные пространства испортились при царе горохе. Когда в Питере было ещё прилично... В кафе Околесов опять не пошел, в пятый или шестой раз переборол потребность в трапезе и, выйдя на неизвестном этаже, двинулся в торец здания. Там располагалось окно. Вид из окна необычаен. Двадцать второй то этаж или двадцатый? Конечно, не пятнадцатый. Грузовики, легковые автомобили, едущие по улице, — раскрашенные детские машинки, а люди — серые мухи... И разглядеть этих мух сложно. Руслан прижался лбом к стеклу. "Выпрыгнуть бы, выпрыгнуть бы, — созрела мысль. — Не прорастают проклятые дендриты, не прорастают...

 

 

В искаженной перспективе неровного    

оконного стекла —

житие

тлей-трамваев-автомобилей..

 

Их хозяин-ребенок ушел,

         прыгнул с девятнадцатого этажа,

         прочертив вокруг головы

         ладонями круг.

 

  Не заключала в себе особенного та командировка, только случилось неясное и неприятное с поездом в дороге. Или огрели по голове чемоданом-дипломатом? Кто еще в купе ехал? Поэт Иванович подлил с коньяком музу? Или экстрасенс Симов метафизически схимичил? Ах ты! Не прорастают проклятые дендриты, не прорастают", — опять налетело на Околесова. 

 

2

   Что? Что неизвестное прячется в памяти? Давно Околесов уверился в ее особенности. Сокровенные дендриты и тайные аксоны простирались за мыслительные пределы. Иногда Руслан сообщал собеседникам о событиях, которые происходили с ним, вокруг него, когда ему был... один год или шесть месяцев и даже три месяца! Последнему никто не верил. А временами он изрекал истины, касающиеся некой рядом протекающей скрытой жизни, узнать о которой можно разве по толкованию цветных теней от столбов вечерних фонарей... Это свежее латерны магики и кофейной гущи. Многие считали подобное любопытным, но не Иван Регистров.

  Кинорежиссер Регистров — отнюдь не Тарковский или Антониони. Не желая заимствовать для сценария истории Околесова, он занимался опровержениями и судил-рядил по своей тюфячно-неважной памяти на события первых лет жизни. По Регистрову, Ульянов-Ленин не говорил презнаменитых слов: "Мы пойдем другим путем"… Их свидетельнице — сестре вождя, Марии, исполнилось пять лет, когда она могла их услышать, а в этом возрасте ребенок, по Регистрову, ничего не помнит и не соображает. Регистров здорово поправел, побелел и потому увлекся извлечением из подобных толкований новых идеологических солей. И для подкрепления находил свои резоны: "Василий Чапаев героически утоп в реке Урал? Откуда известно? Он позорным образом попал в плен, его заколол штыком перепивший казак. А выдала Чапая белым приревновавшая его к телеграфистке жена Пелагея. У него числились две жены сразу, и обеих звали Пелагеями... А слова приписанные князю Александру Невскому? "Кто к нам с мечом придет — тот от меча и подохнет". Не говорил князь подобных слов. На съемках слова о мече настоятельно рекомендовал представитель ОГПУ и вложил в уста актера. А битва на Чудском озере, Ледовое побоище? Не имела места битва: аквалангисты не нашли на дне озера ни скелетов, ни доспехов. О каком утоплении тевтонских рыцарей подо льдом может идти речь, если даже летописец говорит о траве? Пусть трава — тростники и камыши. Все равно утонуть среди этой растительности нельзя, разве — провалиться по щиколотку". 

    

  Околесов не возражал, но о словах вождя придерживался другого мнения. И понимал Околесов: его память простирается дальше положенных шести-семи и даже трех месяцев младенческого возраста... Да и что говорить! Был Околесов чуть ли не жертвой аборта. По неизвестной причине повлекло одну беременную на коммунистический субботник. Подобно Ильичу решила будущая мамаша поносить палки-доски-древеса. Ну, а чтением популярных брошюр для начинающих мамаш она увлеклась несколько позже. Оттого угораздило Околесова родиться на одиннадцать недель раньше положенного срока. А весу? Очень много! Целых полтора килограмма! Просто гигант при таких обстоятельствах. Родился слепым и сморщенным со спрятанными в живот пиастрами. От различных неприятностей и вредных последствий спасло изобретение Флеминга. И получалось по Геккелю, не арийцем-славянином должен вырасти Околесов, а неким марсианином или жителем никогда не бывавшей, но в мыслительных пунктирах прозреваемой Гипербореи. Ведь превращается сидящая в утробе мамаши зверушка вначале в голенького иночеловеческого человечка, потом в волосатого обезьяненка и потом опять в человечка, но уже рангом похуже, вырожденца. 

  Первое, что Руслан помнил, — фантастические ландшафты, смахивающие на картины Кандинского. Эти ландшафты оказывались живыми, дышащими, думающими. Как теперь убедился Околесов, ландшафты-существа важнее других тварей, первичнее и матричнее. Они — бесклеточность, внефизичность. Всё растущее, бегающее, плавающее, летающее — только вспомогательные выносные части, мелкие датчики... Люди в общем ряду — самые худшие, самые сбесившиеся особи. Тараканы, которые много воображают, но мира не знают. 

 

 

3

  Сегодня Околесов в очередной раз сосредоточился на этих мыслях. За окном располагались хорошо знакомые, но всегда новые дома Путинштрассе, то есть Московского проспекта — частого пути черных правительственных автомобилей из аэропорта. Погода ни пасмурная, ни солнечная. На проспекте ни жарко, ни холодно. Можно выйти на улицу, и с тем же успехом — не выходить. Себя не потеряешь. Из динамиков неслось тихое попурри. Его нельзя назвать ни авангардным, ни классическим. Вроде бы немного контрапункт теребился, но и обычная гармония соблюдалась. Вроде слышалось камерное, чуть ли не из репертуара капеллы, и одновременно немного эстрадное. Околесов сконцентрировался взглядом на эстампе неизвестного художника. На абстрактной графической композиции, ровным счетом ничего не изображавшей. Штрихи там, несомненно, были, но даже пятна отсутствовали. Вся картина состояла из фона... Околесов посмотрел на изображение пристальнее, потом еще пристальнее, совсем пристально. Он как бы очутился в самой картине с руками и ногами. А попав в плен к картине, он словно бы полетел вдаль, вдаль, в даль. Отбросились горизонты, сместились измерения, неслышно засвистели небеси. Полет! Полет! И вдруг Руслана отбросило назад в кресло. Он — опять неподвижен. Чудовищная мерзость! Тело требовало движения, движения. Душа — перемещения. Сердце — смертельного замирания. Оставаться здесь и далее на этой Путинштрассе невозможно. Пребывание здесь грозило не просто карачуном, но чем похуже.

 

   Разволнованный Околесов быстро собрался, отправился ни с того ни сего на Балтийский вокзал и взял билет до Калища. На пожарный случай. Тот, если в дороге переиграет ситуацию, а изначально выйти он намеревался в Петергофе. Иначе не обмануть… директора кино. В поезде волнения внезапно прошли. Руслана сморило.

   Правда, один раз, не прекращая сна, он открыл глаза и увидел перед собой что-то из Рафаэля, — по крайней мере, выглядящее гораздо небеснее, чем у Бронзино и прочих: на коленях библейского брадатого старца находился голый младенец-ангелочек. Ехидно бескрылый ангелочек-амурчик (Кто он?! — упорно не понимал Околесов.) тянул ручонки в сторону окна несущейся электрички. А в окне — похожая ни средиземноморскую пинию сосна с причудливо изогнутыми ветками. Будто и не электричка то неслась, а карета Италии пятнадцатого века… Околесов это заметил, неуловимое на миг охватил, забыл и тут же опять провалился в сон. Когда очнулся, поднял голову и глянул в окно, уразумел: подъезжает к Ораниенбауму. Пришлось выйти.

 

  Весь вечер Околесов бродил по Ломоносову и его не узнавал. Руслану казалось, все сместилось, изменилось, де в действительности он ходит не по Ломоносову, а по Выборгу. Монрепо отовсюду торчит невнятное. Закат давно отошел, а здания ярко освещены.... "Отсветы неба", — думал Околесов. И не постиг, зачем — для чего он так далеко, с какой целью сюда приехал. Да если бы Петергоф выбрал, куда бы там пошел? Вредительство вокруг сплошное. Не иначе специально его выкурили из Петербурга. Ситуация для дурдома. Скажи кому, приехал просто погулять — никто не поверит и правильно сделает. Предположим, некий хмель прошел… Руслан двинулся лесом вдоль железнодорожных путей и ночью вышел на одну из станций. На которую? А черт знает! Очень надо проверять! Отчего-то тупо-тупо лень… Ясно не на Мартышкино. Там он и сообразил: поездов не будет до утра...

  "Опять от меня умчалась последняя липентричка", — спокойно проговорил Околесов стандартную фразу.

  Что делать? Вскоре пройдет поезд, который здесь не делает остановки, есть полчаса добраться до нужного перегона, да не хочется идти к соседней станции... Ладно! Останусь! Противно. Очень противно здесь сидеть, но ничего не придумаешь другого. Да и время теперь течет не особо медленно. Авось вытерплю. Да отчего не побыть на одном месте? Отчего не посидеть, не двигаясь? Всегда надо бежать. А стоит ли бежать? Лучше идти, чем бежать. Лучше сидеть, чем идти... Дремота. Сновидения появляются. То ли сны, то ли грёзы. И отлично. Лишь бы милиция не согнала. Не любит мент человека. Норовит вытолкнуть с планеты.

                           

  Тихо-тихо. Звёзды подмигивают, хихикают вроде бы. Темные товарняки ползут, а шума их не слышно. А вот грохот товарняков раздается, да товарняков не видно. Фонарь на столбе скрипит, раскачивается, да ветра нет. А вот словно бы ветер прямо в лицо дует, но свет фонаря неподвижным остается... Роса. Роса. Свежесть. Истома. Гулкость окреста. Мир этот —  новый, неизвестный. 

 

   Гм... И ночь прошла?! И солнце появилось?! Наверное, снится. Снится, конечно, снится! И снится мне, что я змея. И снится мне, я — гадюка! Хи-хи! Свернулась она в клубок и на солнышке греется. Греется в первых оздоровляющих лучах. Хорошо! Хорошо дремлется!

  О! Зелёная электричка подошла. В неё люди садятся. А не хочется двигаться. Лучше дремать, дремать. Хорошо! Хорошо дремлется!

  А солнце уже вовсю греет! Не пора ли змее в путь отправляться? Не её дело находиться в людном месте. А разве змея она? Не змея! Рыжий червяк свернулся. Даже пошевелиться не может. Объелся земных плодов — дальше некуда! И ползти не хочется, и окукливаться лень! Лучше лежать, ничего не делать.

 

  А сколько народа на станции! Все скамейки заняты, но место с червяком пустует. Как вдруг?! Почему никто не смахнёт? Да не червяк это...

      

  Просто оно непревзойденное лежит, красуется. Всякий подальше отодвинуться старается, а кое-кто подозрительно поглядывает и нос зажимает.

 

   — Где я? Где? — испуганно подумал Околесов и ничего не понял. Он висел в нигде. Околесов ничего не видел: ни черного, ни белого; он ничего не слышал, даже пульса и тишины; он ничего не осязал, и языка во рту, он не ощущал тела; он потерял свой первый испуг, и испуга больше не было, пужалка исчезла, не было ни боли, ни радости, не было стремлений, притяжений и отталкиваний, не было мысли, вкуса, ОБОНЯНИЯ. И мысль несомненно возникла. И мысль непререкаемо прозвенела. Великая мысль, величайшая из великих, наднебесная. А мысль очень простая: "Дерьма не существует". Именно. Дерьма, выясняется, нет. И не только в отсутствии всего. Дерьма нет вообще. Его нет нигде. И дерьмо собственной персоной — отнюдь не дерьмо. Говно, блевотина, плевки, гной, дурной запах, сифилис, СПИД, проказа, предательство, измена, обман, мошенничество, вероломство, бомжи, воры, сутенеры, нарушение заповедей — дар Божий. И где этот дар? Что значат эти дары? Всё — испытания, мытарства, иллюзии. И протекающей жизни нет. И человечества нет. Нет добра и зла. Нет сладкого, соленого. Нет красного, зеленого. Нет круглого, квадратного. Нет бедного, богатого. Ничего нет. Нуля нет. Бесконечности нет. И нет — нет.   

 

 

 

 

Недовольные

   

   — У нас тридцать три несчастья.

   — Что еще?

   — Сработала ловушка в Московском районе...

   — Ну и?

   — Ха! Лишь бы ловушка. Неприятности на радарах в Ольгино, в Поповке. У Финляндского и Балтийского вокзалов творится невообразимое, засечка на Софийской, на Литейном скверно.

   — А я в свое время рекомендовал: "Не убирайте, не убирайте рогатульки с Петроградской! Краски пожалели? Или денег на новые кронштейны не нашлось?

    — Да, вот...

    — Вас обломы не касались! Средства всегда давали! Теперь попробуйте вернуть рогатульки на прежнее место! Мастурбируйте где хотите. А щупалось-то распрекрасно! Доставало на сотни километров! Кого же поймали в Московском?

   — Черт знает! Проверяем. Так хрен себе... Хватили по нему напряжением. В следующий раз фокусы показывать не будет! Оригинально-то как! Телеса оставил у себя дома, а сам — в дзета-пси! Ну и летел бы! Но угораздило шельмеца влезть в наши каналы: дзета двинулась на Приморск — схватили у Песочного, а пси — на секретную базу в Лебяжьем, — занулили через два квартала… 

   — Это на той крыше, где электроды замаскированы под перила безопасности?

   — На той, той. Мать спаси! Чуть не окочурился делец! Ничего! Дадим ему проспаться, а потом выкачаем до полной усушки.

   — Да, уж! А куда из Апраксина двора полигон сплавили?

   — Наша проблема, куда. Вы бы за собой смотрели.

   — Но вы просмотрели! На Апраксином здорово высовываться стали!

   — Ну, видишь, ныне не высовываемся. Теперь и ты не всё знаешь.

   — Молодцы. Молодцы, да только плохие! Развести такое хулиганство! То-то я смотрю, пошли помехи несусветные.

 

 

 

 

 

 

 

 

КБ-3

 

(seu ипостась неуловимая: "О микрон"…)

 

  Пещный уже ехал в автобусе по городским окраинам. Его мышцы ныли от длительной и неудобной прогулки. А ведь случалось совершать путешествия и более приятные. Например, на велосипеде. Дмитрий ездил на велосипеде очень редко, почти не умел съезжать на нем с горок и предпочитал проселочные дороги. Выйдя из дома и находясь в преддверии белой ночи на краю города, он часов до одиннадцати вечера шел пешком, ведя велосипед рядом с собой. А затем выбирал дороги с небольшим движением. Однако как следует наездив­шись, он не обращал внимания на частоту автомобильного движения, начинал игнорировать нахально прижимавшие его к обочине грузовики, отталкивался от их мощных корпусов руками, чтобы не угодить под скаты.

  Последний раз он возвращался из пригорода часа в три ночи и ехал по довольно скучному шоссе. И здесь Пещного поманила особенным пейзажем не замечаемая в прошлые поездки боковая дорога. Он свернул на нее. Перед ним простерлись леса и поля. Дмитрий проехал мост через приток Невы, и здесь впереди него стал выворачивать из посадок странный автомобиль. По формам автомобиль походил на американскую кислородную станцию-легковушку, но увеличенную до размеров солидного грузовика-дизеля. "Передрали", — подумал Пещный. Когда-то малюсеньких кислородных станций с расположенными горизонтально баллонами было очень много. Их закупали для авиационных нужд через третьи государства. Да и многое еще когда-то закупали! Едва не все напоминавшие консервные банки кон­трольные приборы закупались у компаний "Дженерал-электрик" и "Дженерал-моторс". Во время пиков холодной войны… Не от ленд-лиза же они оставались.

 

  Автомобиль, наконец, развернулся и чрезвычайно медленно поехал впереди Пещного. "Он нитроглицерин везет? — пронеслась мысль. — Это колба на колесах, самоходный реактор, но не кислородная станция. Отправляли на пустырь делать молекулярное сальто-мор­тале…" Дмитрий пристроился к автомобилю сзади по правому борту и перестал крутить педали. Техника по-прежнему ползла чрезвычайно медленно, возникало даже желание отцепиться и обогнать. Рискуя быть увиденным возможным пассажиром в кабине, Дмитрий постепенно перебрался ближе к ней и полностью пристроился с правой стороны машины: выступов, потребных для держания, там хватало. Он не успел заметить, как впереди распахнулись ворота, а он сам очутился за стеной, обнесенной сверху колючей проволокой — будка дежурного мелькнула левее въезжающего автомобиля, который удачно загородил своим корпусом Дмитрия с его велосипедом от охраны.

 

 

  Перед велосипедистом предстали многочисленные мачты громоотводов и расположенные по периметру вышки для пулеметчиков. В кабинах вышек не маячили ожидаемые взгляду фигуры. Вокруг располагалось предприятие необычное — что-то промежуточное между средненьким ракетным заводом и впечатляющим газоконденсатным комплексом. Объект работал вовсю. Сзади ухало и бухало. Слева шипело. Автомобиль двинулся к светлому ребристому корпусу, а Дмитрий остался на ровной бетонной дороге. Через пустоты между сооружениями удалось различить: у бетонки — форма правильного кольца. На противоположной стороне кольца ехал, освещая дорогу, патрульный джип... Теперь Пещный смог оценить обстановку. Молнией перед ним мелькнула наводящая мысль, и он понял, на каком пред­­приятии находится. Дмитрий улыбнулся и нисколько не возмутился — к правозащитникам или отцам русской демократии он себя не относил. "Делают и пусть себе делают, — мысленно разрешил он. — Не исключено, даже в Кремле о том не догадываются". Впрочем… Вдруг переустроились и теперь выпускают иное? У входа — нет табличек. Хоть бы повесили для маскировки. Однако — смотри вперед! Едущий против часовой стрелки далекий патрульный газик или уазик рано или поздно его догонит на этой бетонке. Нужно срочно сворачивать с кольца. Ехать в сторону зданий у Пещного не было особого желания, а выглядели они завлекательно. Одно из них через каждую пару секунд извергало из своих недр снопы разноцветных искр, напоминая о праздничном фейерверке. "Познакомлюсь с этими красотами в следующей жизни", — решил Дмитрий. Справа дорогу обнимала блочная кольцевая стена с колючей проволокой и проводами сигнализации. Пещный проехал еще метров пятьдесят: на бетонке поперечная трещина — дорога пересекала ручей, ее, похоже, подмывало снизу. О! Внушительная секция стены справа опрокинута в овраг. Тем лучше! Не надо перелезать, а проволоку легко перешагнуть и перенести через нее велосипед. Может, и сигнализация не работает, а если и работает, то задевать за провод не обязательно. Минут через пятнадцать Пещный уже мчался по дну лощины. Лощина и небо весьма обыкновенны, но Пещному казалось, он не на Земле, а на неизвестной планете. Странное присутствовало в пейзаже. Плюс потрясающая пустынность, вызывающая восторг обесчеловеченность, гробовая тишина — многочисленные повороты оврага полностью убрали шумы работающего предприятия. Дмитрий подъехал к рощице на склоне оврага, поднялся вверх по тропинке. На выступе — бревенчатый садовый домик. А вид у хибары? Подобное отрешенное лицо бывает у таежного зимовья летом, у лесной заимки, у построенного для геологических партий лабаза в зоне между арктическим плато и тундрой, и только тогда, когда десятилетие к этим строениям не приближался монстр, именуемый Гомо сапиенс. У лачуги не хватало одной стены, Пещный зашел внутрь, затащил велосипед и устроил оригинальный привал с удобствами: была в наличии крыша, две недавно застеленные кровати (!), стол со скатертью и стулья. Сад и огород приютились в таком малодоступном месте, что хозяева не опасались визитеров. Дмитрий расположился на отдых, прикрыл глаза и вдруг ярко представил мчащийся джип... Но это вовсе не автомобиль, недавно ехавший по бетонке. Он существовал в других временах. Где? Может, на некоем аэродроме или на поле аэропорта? Пещный начал вспоминать.

 

 
 

 

 

 

Эффекты № 6 и № 7

1

   

   — Хи-хи-хи! Еще и проценты? Долго спите, Недуев. Мы уже не ЗАО. Мы — ООО.

   — …

   — Когда? Приступили к оформлению задолго до вашей поездки.

   — …

   — А я причём? Вы мне угрожаете? Лучше вспомните, кто здесь настоящий мошенник.

   — …

   — Ха-ха-ха! Вы, бедолаги, товар сдали! С чем вас и поздравляю! Кто его просил сдавать! Подарили! Раз подарили, то в этом и признайтесь!

   — …

   — Я внятно повторила: "Многоформатные рекордеры оприходованы как внутреннее поступление". Гаси свечи. Поезд ушел. До свидания!

   — …

 

   — Ладно, Ксюша, дайте его папку с договором. Фу! Пыли-то, пыли! Хе-хе-хе! Думаете, «ИЧП "Недуев"»? Плохо вы дуете. Сколько пыли собралось! Здесь не просто ООО или ЗАО! Здесь АОЗТ! Ху-ху-ху! Прощайте «ИЧП "Недуев"»! Скажите спасибо: до сих пор вашей фирме платили и на пыль не обращали внимания. Надо же! Царь Горох нарисовался! АОЗТ у нас тогда еще было! Всё-то по дурости суетесь, прикидываетесь дочерней организацией...    

   — …

   — Ах! И у вас перемены! "ЧП" теперь называетесь... Энтшульдиген зи мир, битте! Мелочь залетная. Я на месте властей давно бы раздавила всякую коммерческую вошь. И правильно они вас насилуют, сколько хотят. А почему? Вы кто? Детки зеленые! Сосунки! Вы и не знаете, небось, сокращения — "ЧП"! А про ГКЧП, небось, давно забыли! 

   — …

   — Я, в отличие от вас, в Турцию не езжу. У меня чучмекского загара нет. Ах, он, видите ли, ездил не на курорт. Он, смотрите-ка, подрабатывал челночком. Знаю вас! Лежали, задрав трусы на пляже! Или вообще без трусов! Вот Ксюша подтверждает кивочком, — совсем без трусов.

   — …

   — Оборудовали? Лепите себе сказки! Не заправляются картриджи ваши. Каждый раз нужно новые покупать. Лучше ответьте, сколько вам дали взяток и сколько сами отвалили... А настольные лампы! Согласна, глаза не раздражают, бумажки вешать не надо, можно не обматывать скотчем. Зато тускло. А блоки питания? Что за блоки питания к вашим лампам? Они жареной пластмассой воняют. Умные люди говорят еще, от них выделяются окислы азота и озон. Печенки у нас болят, мигрень у половины. А бухгалтерия? Имеет она право включить радио? О каком радио идет речь, если ваши блоки питания работают вместо глушилок. Одно тр-рр-рр в динамиках — и без станций. И еще пропускает Госстандарт! Или опять подделки? А к мобильникам зарядные устройства? Опять — одно тр-рр-рр! Утюг, и то включить нельзя. Из магазинов идет сплошной возврат. Вас за третью ногу повесить мало!

   — …

    — Еще раз прощайте! Освободите, пожалуйста, помещение. 

   — …

   — Хватит. У меня нет времени, а в приемной десять человек. Вон отсюда.

   — …

   — Не по-русски сказано? Сейчас вас отсюда выбросят прямо на кладбище или милицию вызовут.

 

 

2

 

   — Что, Шадрин? Остались мы с тобой без денег. Будут интересные предложения?

   — Гранату им в окошко. Или лимузин их поднять на воздух.

   — Фу, Шадрин. Если у кого-то голову чуть оторвет от шеи, у тебя в кармане не прибавится. Думай, Шадрин.

   — А нажаловаться Паше Косидовскому! Ехал с нами в одном вагоне. Один три купе занимал. Хотели мы сунуться к нему с техникой — тут же четверо узкопленочных цоев налетело, запели похоже и еще решительней. Могла быть крышка, если бы хозяин не заинтересовался.

   — Молодец, Шадрин. Я тоже подумал о Косидовском, но на какой козе ты к нему подъедешь?

   — Да вы, друзья, вижу, не проспались сегодня, — оторвалась от глядения в зеркальце Вика. — Вынь да положь вам Косидовского. А почему не Потанина? Почему не Черномырдина?

   — Этих двух мы не встречали.

   — Угу! Ага! Косидовский вас пригласил в гости или дал личный телефон?

   — Телефон канцелярии.

   — Уморили! Общий отдел и в зеленом справочнике есть. А Косидовский вас забыл, не успев увидеть.

   — Что скажешь, Шадрин, на это? — выдавил из себя Недуев.

   — Причем здесь справочник? Ты не помнишь, Ипполит, Косидовский интересовался твоей фильмотекой?

   — Не помню.

   — Пить нужно меньше. Он еще расхваливал "Рукопись, найденную в Сарагосе" и спрашивал, не знаем ли мы другой фильм с запутанным кладбищенским сюжетом, но без пародии.

   — У меня ничего такого… 

   — А говорил, есть! Наверное, совсем косой был.

   — То обрывки, фильмы без начала, без конца… Фантастика. Тяжелый китайский фильм о старинных подводных лодках на человеческой тяге и другой — о третьей мировой войне: самолеты с атомными бомбами; самолеты, летящие в космос; ракеты с фюзеляжем и экипажем. Напоминает "Нормандию — Неман", но гораздо страшнее: не просто горящие хвосты и дымные шлейфы — сплошные атомные грибы… Название китайского фильма не помню, а фильм об атомной войне называется "Сновидения авиатора".

   — Не слышала, — вмешалась Вика.

   — А это неофициально записано с целлулоида пятьдесят девятого года. Мне все досталось после погромов клубов любителей кино.

   — Погромов?

   — В свое время истоптали, искрошили не дающее дохода. Во всяком случае, зацепка у нас есть.

   — А что еще надо? — изумился Шадрин.

   — А то и надо. Купит Павел фильмы, а дальше? Наши пропавшие семьсот тысяч — для него мелочь, и возиться с ними не будет. А просто их подарить из доброты душевной или хорошего расположения духа нынче считается аморальным. Ни один Сорос такого себе не по­зволяет. Понял, Пачеко? Иди паси овец.

   — Понял, — недовольно процедил Ипполит. — Козы бегали у режиссера.

 

3

 

 

   Толстяк непомерных размеров, директор "КОЭСЭМ-ФАРО банка", лежал на Ленинском проспекте в мутной луже. Слегка высовывались ягодицы. Тонкая куртка была надвинута на голову. Никто не обращал на него внимания.

   — Смотри, простудится, —  шепнула Вика.

   — А пусть немного полетает в иных мирах. Наверняка опять проиграл в рулетку твою зарплату на полгода вперед. А потом напился за чужой счет — также шепотом, сильно раздвигая края губ, но еще и цедя сквозь зубы, ответил Георгий. — Рядом находится одно веселенькое заведение. Клянусь, оттуда его выкинули для потехи.

   — А как он без челяди оказался?

   — Кто ныне впутывает свидетелей в клубничные дела? С некоторых пор ими занимаются инкогнито.

   — А сам-то ты бывал на этой клубнике?

   — У юрисконсультов подобного в прямом и переносном смысле хватает. А веселых дел хоть отбавляй. Да ваши дела взять...   

   — Ты про бумажные рокировки? От них не то просто обалдеть, от них можно упи, — Вика почему-то в один момент споткнулась и поперхнулась слюной, не договорив до ясности простого литературного слова.

   — Именно "упи" — усмехнулся Георгий, подхватывая незадачливую спутницу. — Ловкость рук кое-кто другой использует, а мне...

   — На что намекаешь?

   — Хо-хо! Проговорилась пять минут назад. Тебе заметнее, как там у вас выдирают из скоросшивателей, задним числом оформляют и подменяют. Если бы только у себя! Синхронно ухитряются дублировать в вышестоящей. Благо, там созрела революционная ситуация. Комар носа не подточит. Все учла бабка, но слишком поспешила.

 

   — Ну, ты даешь! Где пронюхал?!

   — Ответь, иначе реально подготовить три конторы к арбитражу?

   — Не хочу арбитража.

   — А его и не будет. До него между собой разберутся. Бумаг достаточно. Плюс упавший с неба фьючерс для Косидовского, плюс акт об ответственном хранении.

   К тротуару подкатил сияющий новизной и блеском джип-шевроле. Дверца открылась, высунулась коротко стриженая южная голова:

   — Здравствэйте! Разрешите к вам обратиться?

   — Пожалуйста.

   — Я человэк нэ мэстный. Я человэк прыежий. Остановылся в мотеле. Попал в аварию. Сильно помяли. Всэ дэнги на ремонт отдал… Но у меня хароший есть инструмэнт. Купитэ по дэшевке. Прадаю в пят раз меньше протыв прэжнэго.

   — Нам не нужен инструмент.

   — Дорого не возьму. Всэго ничэго. Купитэ!

   —  Не надо.

   — Лютшего инструмэнта ныгдэ нэ найдетэ! Всего-то восемь тысяч! "Спасыба" мне скажете!   

   — У нас и денег нет.

   — Да вы здесь бедные?! Нищие!? Плачете и ходите по улицам, побираетесь!! — вдруг потерял акцент "южанин", с силой захлопнул дверцу и унесся, оставив тонкое облачко.

   — Фу! Зря он так закончил… А до этого какой был сладкий голос! "Тысяча и одна ночь!" — с большим сожалением вздохнула Вика.   

   — Рахат-лукум! Халва в шоколаде! Думай сама… Для меня это четвертый актер за последние двое суток… Вот он нынешний промоушен! И вообще мир. Не беспокойся за арбитраж. 

 

 

4

 

   Недуев рассматривал ларек. Поверх стекла будку облепляла посторонняя реклама, изнутри — собственные объявления. Одно налезало на другое. Строчки располагались косо.

 

БУ   ГЕР,

ХОТ-ДОГ,

ЧАЙ-КОТЕ

 

   "Что за ЧАЙ-КОТЕ? — пришло в голову Ипполиту. — Дефис здесь вместо тире или точки и частично съедена буква "Ф"? Ведь не афиша Кето и Котэ"... 

   И здесь до Ипполита дошло: весь его нынешний день котиный, и еле не расхохотался. Вчера поймал удачу, сегодня смеялся всё утро и не мог остановиться. Почему? Утром включил радио и услышал голос некой кошатницы:

 

   "Петр Первый казался очень похожим на кота. Его и звали Котом, и одежда у него была, как у Кота в сапогах. Петр Первый происходит из котиного рода, и фамилия у него должна быть Кошкин и только по случаю превратилась в Романов…"

   Недуев спокойно терпел и затем услышал: "Однажды кот царского повара поймал мышь, принес на кухню, вспрыгнул на стол и положил лакомую добычу в знак признательности на фарфоровое блюдечко. В качестве подарка. Разозленный повар выгнал кота вон, а потом убил. После этого кошки в Петербурге исчезли, их перестали привозить. Петр Первый приказал вернуть кошек назад в Петербург..."

   Здесь Недуев не выдержал и принялся хохотать. Он выключил радио, вышел из дома, но продолжал чуть не беспрерывно подхихикивать. И теперь — "ЧАЙ-КОТЕ"! Реально ли такое? Возможно ли?

 

   — Котэ! Котэ! — раздался рядом грубый медный голос. — Котэ! Я говорю!

 

   Недуев опешил. Веселью вроде бы приходил конец. Революция не удалась… Оглянуться, посмотреть по сторонам он побоялся, сильно заломило во лбу, но Недуев украдкой оглянулся: рядом ни души...Увидев приближающийся красный автомобиль, Ипполит проголосовал. Сказав "прямо", машинально сел. Машина проехала метров тридцать, — и водитель нажал кнопку. "Коте! Коте!" — громко раздалось из динамиков. В голове заломило еще сильнее.

   — Петр Первый был очень похож на кота! Его и звали Котом! — закричал Недуев во все горло. — И фамилия Петра Первого должна быть Кошкин!". Водитель не произнес ни слова. Он остановил машину и вытолкал Ипполита вон.

                                    

                                   5

 

   Употреблять Шадрину запретили еще с операции. И Шадрин не употреблял. Но сегодня-то праздник! Удача! Пусть Ипполит терпит до понедельника. До официальных церемоний. Его дело! А остальным зачем? В кои веки представилась возможность отдохнуть. Лето проходит, а вспомнить о нем нечего. Кроме приблудных ерунденций… Вот дня три назад пришлось вытащить с газетами рукописный текст:

 

 

ПЕЧИ-ПОЧИ

 

   Дважды перепиши настоящую записку или размножь любым способом. Получившиеся три экземпляра опусти в почтовые ящики подъездов подальше отсюда. Печи-коччи!

   А если ты бросишь в разные ящики больше пяти экземпляров — у тебя здоровья прибавится и от старых недугов начнешь излечиваться, а потомкам твоим и хорошим родственникам в их жизни повезет. Печчи-поччи!

  А коли не выполнишь того, что тебе сейчас Господь велел, — не пройдет и десяти дней, у тебя печенка лопнет, почки отвалятся, а потомки твои ур-родами станут. Ночи-почи! Эта записка заговоренная, заколдованная!

?

   Есть же идиоты на белом свете! Или дети писали? Лето нужно запомнить и отобразить. И теперь. Как там песня именуется? В греческом зале, в греческом сале. А хоть и в греческом. Представим-с. И наливаем-с! Самому себе! Фигли нет? Взял и налил. О-ох! Печи-почи! Пошла, чертовка, с первого раза хорошо… В зале древнегреческом. А? Тем более шишка на голове в наличии. Шишка, а не просто шишак! Еще наливаем! Оо-ох! Будто основная часть мозга снаружи находится. Не у всех подобное бывает. Оригинально. Ориентально. Жаль, не защищена. Что с ней делать? А если оторвут такую ценность? Мозго-небесный половой орган! Четвертый глаз. Еще наливаем! Оо-ох! А вдруг о притолоку невзначай ударишься? Каску лучше носить? Или специальные бронированные очки, вернее, очко? Врачи ничего не рекомендовали? Почему у них не спросил? Бог с ними... Еще по маленькой? А с кем это по маленькой? С кем? С шишкой-шишаком? Почему бы и нет? Чем шишка хуже субъекта федерации!? И отделиться запросто может. А возьму сейчас и нарочно ударюсь. Запищит она или нет? Ударю мозговую шишку и узнаю, что будет, если ей достанется. Оо-ох! Сколько еще терпеть? Сколько мучиться от неудовлетворенного любопытства? Вот сейчас устрою ей карате…

 

 

 

   Пардон. Где я? Где? "Наверное, почки отвалились", — решило распадающееся субтильное оно, бывшее когда-то Шадриным.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

КБ-4

 

   Дмитрий летел то ли из Читы, то ли из Иркутска в Москву. Скорее, из Красноярска. Самолет совершил промежуточную посадку в аэропорту большого города. Этот ТУ-134 — почти пуст. Не будь среди пассажиров ВИА из Бангладеш, то рейс бы отменили. Кроме иностранцев запомнилась молодящаяся пожилая дама с мальчиком и два краснорожих агронома, летящих на конференцию. Пещный походил по залам аэропорта, прошелся по площади вблизи него и понял: прошло много времени, около полутора часов, а посадку не объявляют. Зал ожидания поражал безлюдьем: и артисты из Бангладеш, и агрономы и дама с мальчиком куда-то пропали; ресторан и туалеты закрыты на профилактику. "Объявили посадку, когда выходил из здания" — пришло в голову Пещному. Он кинулся к проходам со стой­ками, но только щелкнул заблокированным турникетом, дежурные возле них не стояли. Пластинки табло под надписью "ВЫЛЕТ САМОЛЕТОВ" бесконечно перекидывались и не предвещая ничего осмысленного. Захлопнуто окошко справочного, не работает ни одна касса. Пещный, подобно курице, не находящей соразмерной дыры в штакетнике, стал метаться туда-сюда вдоль стены, смежной с летным полем. Минуты через четыре он оказался рядом с дверью туалета. На ней по-прежнему красовалась табличка "ЗАКРЫТО". Запертая дверь на этот раз возмутила Дмитрия до глубины души и придала ему недостающую пассионарность. Амплитуда колебаний той силы, которая носила Пещного вдоль стены, резко увеличилась. Точно в грезе, перед Пещным возник выход на летное поле и начал словно всасывать его внутрь себя. Пещный уверенно прошагал мимо будки охранника, его зеленых петличек, и, в отличие от бредущего впереди летного техника, не подумал показывать некое служебное удостоверение. Охранник просто смерил Пещного оценивающим взглядом.

 

 На поле Дмитрий увидел: его ТУ-134 спокойно стоит на своем месте с неработающими двигателями и без трапа. Стеклянный отстойник для пассажиров оставался пуст. Но Пещный уже не мог остановиться. Его стало носить туда и сюда по полю. Периметр летного поля объезжал несерийный джип с направленным вперед глушителем, иногда автомобиль ехал не по кругу, а по неправильной циклоиде: сворачивал к самолетам, а затем вновь, делая огромный портняжный шов, устремлялся к границам поля. Довольно часто Пещный сталкивался нос к носу с летными техниками, но никто из них не обращал внимания на человека в полушубке и с портфелем. Со стороны Пещный, наверное, напоминал какого-то местного служащего. По полю он побродил вволю. "А ведь на джипе ездит не просто охрана, а пограничники! — сообразил, наконец, Пещный. — А сам-то я недавно миновал стеклянную будку пограничника..."

   Вначале Пещный отправился в стеклянный отстойник и там уселся, дожидаясь остальных пассажиров. "Но это глупо! — решил он, — в документах нужны новые отметки!" Пещный собирался уходить с поля тем путем, которым пришел, но неожиданно второстепенные фибры в его сердце резко возмутились такому повороту событий. И Пещный вновь стал дефилировать среди снующих туда-сюда техников. Он не понимал ни малейшей осмысленности в их мельтешащих муравьиных перемещениях. В это время группа пассажиров с совершившего посадку раздолбанного ИЛа-62М стала усаживаться в электромобиль-подкидыш. Эврика! Дмитрий уселся в подкидыш вместе с прочими и успешно удалился с несчастного летного поля.

  В зале ожидания он обнаружил исчезнувших людей своего рейса. Почти все они во главе с бортпроводницей по кличке "Мандрагора" ездили на автобусе в достопримечательный гарнизонный универмаг. Мудрой стюардессе надоело приторговать нетрадиционными заменителями аэрона, и она решила занять себя несколько иначе.

  Когда началась долгожданная посадка в самолет на Москву, к трапу на огромной скорости подъехал патрульный автомобиль. "Что бы это значило?" — подумал Пещный. Из джипа вылез пограничник, похоже, тувинской национальности, и спросил у артистов из Бангладеш, не ламаизм ли они исповедуют. Вопрос вызвал большое оживление среди иностранцев.

 

   Полгода спустя уже в другом самолете, "Боинге-747", Пещный разговорился со своим соседом по ряду, офицером, служащем в таможне того коварного аэропорта. Офицер непререкаемым тоном заявил:

 

  — На территорию летного поля посторонний не пройдет и со стороны зала ожидания, и даже со стороны леса и поля...

 Пещный промолчал и улыбнулся: со стороны леса и поля он проникнет куда угодно, даже на территорию, охраняемую овчарками и автоматчиками. Такие проделки он совершал с шестилетнего возраста, когда ходил по полигону, разыскивая детали для самодельного передатчика... Нечего говорить о поле, которое охраняют только наблюдательная вышка, проволока, канавы с водой и патруль...

 

 

 

Эффекты № 8 и № 9

 

1

 

   Когда Евгении Вокульской исполнилось тринадцать лет, светила медицины напророчили ей скорую смерть. Будто бы от лейкемии. Сообщили о том, конечно, не ребенку, а матери… Через обещанные один-два года Вокульская не умерла. Оберегаемая богатенькой мамашей от каждой пылинки, она все-таки не стала неженкой; запоздало, получила аттестат зрелости, а потом и дипломы двух институтов. По внешности она смахивала на Айседору Дункан. Манеры и одежда подчеркивали сходство еще более. Дважды она была замужем и оба раза — за людьми из отряда космонавтов. Впрочем, оба эти космонавта высоко не летали, оставались дублерами.

  Ни за какие коврижки она не соглашалась проводить лето в Крыму или Грузии. В детстве Вокульская трижды побывала в Артеке; юг и неуловимо источающее ядовитый сероводород Черное море ей чуть не смертельно надоели. Ведь и знаменитостям, жившим на его берегах, судьба не улыбалась: Чехову, Волошину, Грину, Андрею Белому, Хрущеву с Горбачевым. Правда, этот яд и стимулирует, и заставляет совершать подвиги, помогает прожить несколько жизней за короткий срок. Но Евгения решила: именно она — простой человек, уд­линяться ее жизни надо, а не сокращаться и предпочла отдыхать на островах Белого моря. А однажды на берегу Кандалакшского залива она увязалась с сухопутной экспедицией в поход вдоль Северного морского пути и дошла пешком до Обской губы.

    

  От Артека — в Арктику! От крымских Рипейских гор к Рипейским горам стеклянно-прозрачным, незримым, заблудившимся в пространстве и времени. Тогда в детстве, в Артеке, она старалась не приближаться к пляжу и попусту не загорать. Нашелся медик, который зая­вил: "Ваше поведение правильное". Он привел в пример несколько очень известных дам, обостривших свое состояние отдыхом в тропиках и субтропиках. Никакого Крыма, никакой Болгарии, Испании, а уж тем более Шри-Ланки или Мальгашской республики!..

 

 Сегодня в Краснобухтинске она собиралась сесть на атомный ледокол. Ничего странного. Случались и чище гандикапы. Можно опоздать, и — плакали съемки фильма о птичьем базаре. Главное — успеть наснимать, а орнитологи всегда найдутся и помогут: отредактируют, прокомментируют. Был у нее опыт неудачного фильма. Хотелось доснять недостающее, а что-то — переделать. Но прорваться на ледокол гораздо сложнее, чем, скажем, среди ночи пройти на крейсер «Аврора». На спор лет пять назад удалось проделать такой фокус. Евгению тогда возбудило происшествие: в одиннадцать часов вечера сильно подпившая девица на виду у смеющихся интуристов несколько раз пыталась вбежать по трапу на крейсер. Надменный караул всякий раз преграждал ей путь или отталкивал. Там на набережной Вокульская поспорила: "Пройдет на «Аврору» этой же ночью!" И действительно прошла.

  С первого взгляда ей стало ясно: "Обращаться надо не к одетым в морскую униформу роботам-истуканам, но к лихим орлам с бескозыркой набекрень. Пусть только покажут свой веснушчатый нос!"   

 

   Теперь предстояло совершить подвиг серьезнее: попасть на действующий корабль и уйти в плавание. Оправдательные документы, рекомендации в наличии, но мало ли кто может их дать! Документам еще и не поверят. Никто не обязан принимать их к сведению. Оставалось пожалеть, что горкомов и обкомов не существует. Но есть же люди, которые всё могут! Через три часа хождения по активным точкам города она оказалась на приеме у нужного человека. К нему — всего-навсего мелкому портовому чиновнику, директору базы, — ее пропустили, но он и не подумал с ней разговаривать, не кивнул головой, когда она вошла.

  Чиновник продолжал давно начатый телефонный разговор:

   — Крана и трех самосвалов хватит? Говоришь, хватит и двух? А паприки моржовой не желаешь? Ишь, ты! Шамотный кирпич понадобился! Строительных материалов не держу... Ха! Ха!.. Помочь... Какой еще стоперцовой я помогать должен? ...и черт с ним раньше помогал. То было раньше. Теперь дундуков мармеладных не найдешь!  Ну... Ну... Мети давай, мети...

 

   — А дизтопливо вообще не жди. Надо, чего захотел! Дизтопливо ему налей!

 

   Директор пристальнее вслушался в разговор на другом конце провода, изменился в лице и злобно-коварным матросским тоном продолжил:

   — А ты здорово разжился конфискованным товаром на архангельской таможне. Так уж разжился, так разбогател. С четырьмя левыми контейнерами и полным трюмом всякой всячины пришел... И не лопнул, паразит! Да слышал я, слышал! И не только слышал, но и видел. Шведское и английское вывалилось... Пофиг, значит? Как понимать?! Сергею — куртку, Митричу — пальто, полковнику — куртку. Вахтер кривой в гараже, и тот новой кепкой обзавелся... А мне ты что подарил?.. Не заговаривай зубы, не заговаривай! Не получишь у меня дизтопливо. Лучше и не подходи. И в бочках не получишь. А шамотный кирпич поищешь где захочешь! Смотри, разлакомился! Тебе и дачу с мезонином отгрохать?! Держи карман пузырем!

 

   "О морская душа!" — воскликнула про себя Евгения, начав прикидывать, во сколько баксов обойдется ее просьба, и наобум решила: грядущее ходатайство будет ей стоить ровно две бочки японской солярки. "Вот ведь японцы, — возмутилась она про себя, — нефти у них нет, а солярку в бочках производят!" 

 

   Догадка тут же подтвердилась.

  — Вы должны приобрести по коммерческой цене две бочки дизтоплива для вседорожника и у меня же их оставить. Знаете, почему две?

   — Не подозреваю, — произнесла удивленная откровенностью Вокульская.

   — Оттого, что судно двойного подчинения. Конечно, достаточно уговорить и одну какую-то сторону. Здесь многие друг друга знают. Но накладки случаются. А зачем вам новые проблемы?

   — Незачем, — отчего-то согласилась любящая разные искусственные проблемы Вокульская.    

 

2

 

   Непросто оказаться пассажиром на полувоенном судне. Однако Петру Дюмову повезло. Прибегать к старым ухищрениям, а тем более прятаться в подготавливаемых к погрузке ящиках или контейнерах не пришлось. Петр воспользовался праздником в Краснобухтинске и "днем открытых дверей" на судах. Подниматься по трапу в качестве индивидуального посетителя он поостерегся и невзначай примкнул к экскурсии. "Отстану от толпы, спрячусь среди груза, а через пару суток, после выхода корабля в море, доложусь корабельному начальству. О своих тючках, которые вольнонаемные штатские внесли неделю назад, промолчу, но покажу корочки, направления и прочий бумажный хлам. Менять курс из-за пустяков корабль не будет. Да и капитан решит вопрос сам. Возможно, не будет никуда радировать о зайце. Главное — некоторый лишний офицер… А если уже и нет такого?".

 

   В первый день Дюмову пришлось несладко. В разных переделках он бывал, но сейчас среди перевязанных канатами штабелей ему пришлось ни с того ни с сего почувствовать неудобство и смертельную скуку. Внутри него кипело, неугомонная энергия стремилась вырвать­ся и проявиться. "Дела! — удивился Петр и ради самосохранения принял две таблетки фенобарбитала. — Успокоиться, а то и заснуть…"

 

 

   Но Дюмов что-то не рассчитал, и в итоге вышел каламбур: через восемнадцать часов командир атомного ледокола Лидин уже держал за запястье ученого-ботаника, вознамерившегося бесплатно доплыть до мыса Воронова. Беседа протекала тихо и непринужденно, а после беглого осмотра бумаг — почти доверительно, но запястье капитан 1 ранга сжимал крепко. "Так старший гомик кадрит младшего, — улыбнулся про себя Дюмов. —  Чую, невесело кому-то после неважной побывки… Суша страшнее моря… Хочет морячок развеяться, спастись от всяких сверлящих мыслишек".

   — Знаем мы всё, знаем! — повторял Петр, — Но знание не всегда спасает. Вот в чём вопрос. Не первый раз в Арктике. А сейчас среди ведомств — путаница…

 

   Эти двое вполне мирно беседующих шли по палубе. Вдруг ботаник заметил на идеально чистой палубе откровенное и ни с чем не соразмеримое пятно, потом другое, третье... О! Предлог еще отвлечь капа!

   — А вы твердите, здесь полный ажур! Дисциплина и порядок предельные! На корабле, где бoльшая часть экипажа — военные моряки?! — изумился Дюмов, указав на следы чьих-то грехов.

   — К морякам не имеет отношения. Проблемы от вашего полку. Чуть вам не коллега — женщина-ученый, делающая докторскую на методах очистки корабельных стоков. Мне сообщили о происшествии с ней.

   — Происшествие разве? Морская болезнь, хотите сказать?

   — Нет. Виноват мой помощник. Он… Ну, да что скрывать? — Разоткровенничался командир, на которого нашло игривое настроение. — Он, между нами говоря, выпросил у нее пол-литра гидролизного спирта. Известно для чего, но и для другого. И лясы ему поточить, да приударить немножко, пользуясь случаем. А ей нервно в первый день. Взяла и приняла с помощником за компанию. Плюс, возможно, морская болезнь. Раньше на кораблях никогда не плавала, посылала мужчин-ассистентов. Этот раз пришлось выйти в рейс самой. Результат видите. А на судне есть еще одна женщина, но не из числа разработчиков, настоящая пассажирка. Вам бы с нее пример брать. В отличие от некоторых у нее — посадочный документ...

 

   Перейдя на правую сторону, командир и Дюмов оглянулись на истошные крики. Два мичмана крутились вокруг лежащего на палубе раздетого до пояса человека, обливали его из брандспойта. Ноги и руки истязаемого кто-то связал толстым витым электропроводом. Человек, похоже матрос, бился о палубу и продолжал кричать:

   — Фашисты проклятые! Из-за вас атом в голову попал! Атом в голову попал!

 

   — Какой ему матом попал, — пренебрежительно пояснил Дюмову командир, — у реактора не пробыл и десяти часов. Завихрения в голове без всякого атома! Наверняка письмецо получил со своего хутора: де невестушка загуляла или иное в подобном духе. Вот и принялся стучать головой о переборки. За два последних года — шестой чокнутый. Кого ни призывают! Впрочем, на гражданке или в сухопутных частях, может, и не свихнулся бы. А здесь —  Крайний Север, глухомань, тюлени и белые медведи. Одни сразу приживаются, а кто-то начинает мнить себя парашютистом, у которого не раскрылся парашют. Пассажирка — а она много лет в Звёздном городке провела — правильно считает: "В космонавты и полярные моряки далеко не каждый годится. Один человек из дюжины, если очень строго мерить".       

   — Потому и существует выражение: "недюжинный человек" — не совсем искренно поддакнул Петр, продолжая представлять недавнюю сцену с брандспойтом.

   — Обычно говорят: "недюжинный ум", "недюжинные способности", — поправил командир. — Вы не смотрите на мой китель. Я до училища два года сдавал сессии  на дневном отделении филфака МГУ. Мог бы и закончить. О море, признаюсь, и не мечтал, да подтолкнул военный комиссариат.

   "А ведь чувствовал, не то говорю", — прозрела мысль в голове Дюмова.

   — Экстравагантно вы провели сутки, товарищ исследователь — вдруг пояснил его мысль командир.

 

 

   "Глядишь, не будет особенно допрашивать гидролизный помощник..." — думал в это время Петр. 

 

3

 

   Дюмову как ботанику мыс Воронова не нужен. Петр окончил среднюю школу в колонии. В тех местах не столь отдаленных он после плодотворной беседы с одним многомудрым зэком, пришел к выводу: его путь лежит на кафедру высших растений Санкт-Петербургского университета. А раньше, еще до посадки, его водили по взлетке Двенадцати коллегий. Коридор казался огромным и нереальным. Спутник для понта решил провести Дюмова от начала до конца, хотя необходимость в длинном путешествии начисто отсутствовала. Шагов за тридцать до библиотеки Петр без всякого повода оторвался от того, кто его самодовольно вел, и свернул направо. Там в "предбаннике" одной из аудиторий он уперся взглядом в доску объявлений. На доске чей-то хулиганский оранжевый фломастер вывел грандиозную над­пись:

       

СПОРЫНЬЯ  РЖИ — LCD

 

   Что такое спорынья, что такое LCD, мальчишка Дюмов не ведал, но надпись произвела на него неизгладимое впечатление. Потом в Крестах он узнал: спорынья — грибок, низшее растение. Там же на Арсенальной ему внушили: низшие растения — это говно, ими занимаются исключительно жены полковников...

 

 

 

   На пятом курсе любимец академика Бахова студент Дюмов впервые испытал сомнение. Он задал себе вопрос: "С экой стати в его плеере вместо рок-музыки крутятся записи профессора Мальчевского с голосами птиц?" Лишь на третьем году аспирантуры, выйдя из Ботанического института и направляясь по Аптекарскому острову в сторону Карповки, Дюмов внял истине: его призвание не высшие растения, а поведение хорьков и загадки перелетных птиц. Зоологом Дюмов не был. Чем связаны хорьки с птицами, он не знал, однако нутром чувствовал: перелетным птицам наплевать на звёзды, солнце и магнитные поля. Они выбирают направление по другому принципу! Они стремятся вернуться на исчезнувшую родину — Арктиду-Гиперборею. Но что-то извращает их небесную дорогу. Изучать загадки птиц лучше на примере голубей. От заядлых голубятников Петербурга и родного Тихвина Петр ничего особого не узнал.                                                   

   Расспросы привели его в среднюю полосу, в те места, где косолапым мишкам тамбовский волк приятель. Говорили, тамошние спортивные голуби преодолевают расстояние чуть ли не в три тысячи километров. "Чушь!" — думал Дюмов. Но ему сообщили: де в мозгу голубей есть рисунок рек Цны, Кашмы, Разозовки, а видят голуби Тьму, Кашму, Разозовку, реку Серп и многочисленные овраги вовсе не глазами. Петр обзавелся кучей местной литературы по голубиной охоте, какой никогда не выдавали БАНы и МБА. Ему пришлось убедиться: снег в конце июня лежит не только на вершинах гор, но и на дне фантастического оврага — Рясловки…

 

 

   Шестерых хорьков Дюмов купил в деревне Сарымовка близ станции Ракша. Почему станция называется Ракша, а не Сарымовка — Петр решительно не мог понять: постройки станции и дома деревни отделялись друг от друга рельсами и не более того.

   На среднем пути стоял казахстанский пассажирский состав. Запах тепловозного дыма перебивался чем-то среднеазиатским — смесью духа горелых валенок и бешбармака. Человек десять молодых людей, стоявших на том месте, где положено бы находиться перрону, разъя­ренно кричали. Бросился в глаза плакат с красными буквами: "НБП". В руках двух девиц трепыхалось на ветру полотнище со стихотворением:

 

                  Целиноград, Актюбинск.

                  Гурьев, Павлодар.

                  Караганда, Шевченко.

                  Усть-Каменогорск...

             

                  …..……………………..

                  ………………………….

 

   — Ваши? — спросил Петр собеседника, кивая в сторону молодежи.

   — Не-е! Воронежские. Прахтику здесь проходють, — продавец поместил в угол рта самокрутку и стал прикуривать от ломаной спички.

  К этому моменту Петру надоело торговаться:

  — Тако-ое красивое животное и — неблагозвучное именование! — воскликнул он, держа хорёнка на сгибе локтя и поглаживая по шерстке другой рукой. 

   — Да уж! Красивое! — ехидно заметил, страшно дохнув махрой, продавец — низкорослый, но мощный мужик с необычно черным и широким русским лицом.

  От бешбармака и валенок остались светлые воспоминания.

   — Кто бы подумал! Бывают ручные хорьки! — продолжал Петр и внезапно представил леонардо-да-винчевскую "Девушку с горностаем". Хм, не горностай там позировал!

       

  Еще в детстве Дюмов наслышался совсем других историй. Хорьки, де, иногда ведут себя подобно рысям, набрасываются на людей. А охотнику, ловившему хорьков, один из них, выбравшийся из кожаного мешка, будто бы ночью перегрыз горло.

   Дюмов-подросток не боялся темноты, разгуливал ночью по кладбищу, один ночевал в сарае. Но после рассказов о бешеных хорьках его месяца два преследовали явления, родственные вульгарным ночным страхам. Правда, Петр, в отличие от многих, ничего не боялся с трех лет; даже плакать он в три года разучился полностью и окончательно — на всю жизнь его загипнотизировала фраза: "Плачут только девочки" — но мистика была та же. Темнота обрела жизненность! Она разрежалась и сгущалась, а сгущаясь, искусно производила особо плотных тварей неистребимо обтекаемой формы. В любую секунду эти монстры могли открыть пасти и испустить либо смертельный огонь, либо — всепожирающую тьму. Особенно темнота любила сгущаться в углах и под диваном. Днем Петя даже заглядывал под диван: "А нет ли там хорьков?" Хорьки представлялись не рыжеватыми, но темными или черными, как сама тьма. Из мира тьмы они переселились в сновидения. Вначале они вели себя во вселенной снов спокойно, а потом дегенерировали, стали верещать подобно крысам, носиться и разрушать перегородки между разными сновидениями. Из сегодня они нагло проникали в позавчера, а из позавчера находили трамплин в звончайшую даль, в которой Петр себя не помнил. Не тогда ли у него зародился неясный интерес к семейству куньих?   

 

 "Мир устроен иначе, чем кажется днем. Он похож на перегородки между снами. А хищники и перелетные птицы живут во времени, которое человеку и травоядным животным неведомо", — много раз думал взрослый Дюмов. "А зачем нужны перелетные птицы — легко постичь. Вирусы — главные существа на Земле. Они — боги, они — космические пришельцы. По звериным тропам эти «начальники» распространяются слишком медленно. А между организмами должен быть быстрый обмен кусочками нуклеиновых кислот. Иначе жизнь ос­тановится".

 

   Через полгода сарымовские хорьки и загрызли спортивных голубей. Близкое присутствие горнего духа, смысл жизни Петр Дюмов ощутил тогда, когда узрел пух, перья и разбрызнутую там и сям кровь... Нельзя было раньше догадаться о связях хорьков и голубей! Природа подсказывает: высшие растения выше всего! Ведь действительно выше, но на мыс Воронова Петр направился из-за неискоренимого стремления к наблюдению за перелетными птицами.

 

 

4

 

   На следующий день Дюмов беседовал с Вокульской.

   — Вы физик или радиофизик? — переспросил Дюмов.

   — Фи-изик, — растягивая слоги, ответила Евгения.

   — СПбГУ?

   — МГУ.

 

    Физики из МГУ, да и любого нездешнего "ГУ", Дюмову нравились больше. Там другие споры, там новенькое... А в Питере...  Дюмов усмехнулся. В Петербурге разных штурманов мегафюзиса он знал немало. Одни, очень способные ребята, но с неловкими, неуклюжими руками, вставленными не тем местом, по каким-то министерским причинам попадали не на теоретическую физику, а куда угодно, на кафедру спектроскопии, например. И превращались в мучеников.

   Другие будущие великие физики сразу раскусили: теоретическая физика в действительности есть физическая математика и потому поступали не на физический, а на математико-механический факультет... Ах, увы! Закончив матмех, на физфаке они, конечно, затем не оказывались, оставались при своих интересах, то есть не тех.

 Третьи, приехавшие из Оренбурга или Тынды, предполагали, на чистый физфак им не попасть и подавали документы на радиофизическое отделение. "Будем учиться на радиофизическом, а заниматься квантмехом!" — думали они. Но, получив дипломы, они вообще переставали о чём-либо думать...

 

 

 

  Четвертые, слишком продвинутые, наслышались историйки: Альберт Эйнштейн изучал Канта, Гегеля и Маха. Понял ли Эйнштейн Канта и Гегеля, они не знали, но сами они абсолютно ничего не поняли. Оттого прежде чем поступить на физический факультет, решили закончить философский...

  Пятые считали, миру требуется новая сверхсложная теоретическая физика, обычному представлению недоступная. Дабы приступать к созданию такой физики, необходимо изменить человеческий мозг, переделать его конструкцию. Физиологию мозга изучали на биофаке и вместо физфака эти умники поступали на биолого-почвенный факультет. А конкурс на него — весьма внушителен. Поступив на биофак с третьей или четвертой попытки, гордые будущие великие физики шли в биофаковскую библиотеку за учебниками. Там, рассказывая дежурный анекдот об Ульянове-Ленине и физиологе Павлове, библиотекарь выдавала им два десятка книг. Среди тяжеленных томов не было ни одного, в котором что-либо путное говорилось о мозге! Зато присутствовала зоология беспозвоночных, ботаника... "Какое отноше­ние имеют жучки-паучки и тычинки-пестики к суперфизике?" — спрашивали себя будущие великие физики.

   Других будущих сверхфизиков еще не осенило, до них не доходило, и они кляли себя за поступление на биофак СПбГУ. А не МГУ! "В МГУ специализация с первого курса!" — кричали они.

  Шестые физики сообразили: по большому счету физическая теория — за бугром, то есть Там, а не Здесь. России не шибко повезло на быстрых разумом Невтонов. Что надо? Надо заработать деньги на учебу, выучить пару ленгов и ехать в Европу и Америку. Просто как пареная репа! Только в процессе добывания средств да изучения "ленгов" мозги физиков протухали и становились неспособны к восприятию формул. 

  "Вот почему у нас перевелись Ландау!" — говаривал в подобных случаях Дюмов, но между тем знал, почему они перевелись на самом деле. Один из таких Ландау, опубликовавший пару статей по квантмеху в международном журнале, отчего-то заведовал котельной в пригородном поселке. Ну и? Петр знал логика с чрезвычайно продвинутыми мозгами. Вначале тот блистательно посрамил в американских и британских логических сборниках Куайна с Расселом, а затем успешно пополнил собой ряды питерских фрезеровщиков. 

 

  Вокульская ни в один из перечисленных разрядов теоретиков не попала. Она была дамой и училась в Москве, а не в завиральном Петербурге. Надолго застревать здесь она стала гораздо позже.

 

  Дюмов пристальнее вгляделся в почти не улыбающуюся губами Вокульскую: ее лицо откровенно смеялось; затем еще пристальнее. Евгения озарилась неслышным смехом еще пуще. Он ничего не понимал и уже стал ошалевать. Та принялась откровенно ухмыляться. Лишь минуты через полторы он удивленно, и еще не веря самому себе, воскликнул:

   — Сестричка… Женя!

   — Братец Петр! — иронически произнесла Вокульская. — А я тебя с первого взгляда узнала, сразу вспомнила эти свечи, блестки, восточную музыку... и странное общество Саи Баба на Бумажной улице.

 

  "Что за новости? — задал себе вопрос Дюмов. — Может, я и правда голубой? Женский пол в упор не замечаю", — и продолжил слова Евгении:

    — Какие там помпезные волшебные сады! Один рай и воскресение из живых полумертвых! А бирюзово-пасхальные и салатные оттенки на стенах! Мы встречались там раза четыре…

   — Девять раз мы встречались, — строго подчеркнула Вокульская, но сама точного числа не помнила.

  "Не жизнь, а череда сновидений. Чуть не в любой точке мира за тобой наблюдают одни и те же глаза, пусть всегда разных людей… Когда это началось? И началось с чего?" — вновь принялся рефлексировать Дюмов.

 

*      *

  Евгении представился случай. Она решила еще раз уточнить маршрут своего путешествия. Соблазнительные мелкие островки отпадали. Попробуй-ка вернуться с них назад! Здесь не Белое море. Нужен или берег, или остров с населением хоть в несколько сотен, чтобы спокойно дожидаться оказии. Мыс Воронова?  Заманчиво. К тому же теперь не надо нанимать помощников среди северян.

 

 

5

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 

 

  Иногда плавание, долгая поездка в автобусе вызывают привычку к перемещению. Вот пора и высаживаться, но уже нет желания. Перемещение в пространстве превращается в норму, путь хочется длить без конца. Психическая инерция! Евгения снимала птиц на палубе, на тающих льдинах, не думая о конечности запасов флешек и пленки. Солнце висело под одним и тем же углом к горизонту, море не менялось, не было намека на приближение суши, но рядом раздался голос помощника капитана:

   — Мыс Воронова. К нам идет почтовый катер.

  Вокульская еще раз огляделась. Далеко справа самоходная баржа или лодка, похоже, оторвалась от большой льдины и двигалась своим путем, словно бы никак не связанным с маршрутом корабля, который только сейчас начал снижать скорость.

  — Почему никто не предупредил?

 Помощник ответил. Евгения не разобрала его слов.

  Появился Дюмов. На этот раз Вокульская услышала слова офицера:

   — Готовьтесь. Ваше снаряжение поднято.       

  Лодка-баржа приближалась. Евгения недоумевала: "Древнюю тарахтящую ладью они называют почтовым катером? На таких, разве без двигателя, наверняка хаживал Ермак Тимофеевич".

   Офицер пояснил:

    — Катер высадит вас на мысе, а потом его обогнет и войдет в устье реки.

  Вокульская почуяла намеренное смешное ударение на слове "катер". Ничего не поделаешь! Сколько ей ни приходилось бывать на море, она по-прежнему считала: всякий катер обязан немного глиссировать и задирать нос.

 

 

 

6

 

  То, что Вокульская приняла за льдину, было узкой косой, обрамлявшей выступ суши. Парой километров южнее начинался подъем на необитаемое арктическое плато. 

  Бивак решили пока расположить поближе к литорали недалеко от птичьих утесов, а потом подобрать более удобное и безопасное место.

   — Пристанище может оказаться и постоянным. Если не подойдет, в пяти часах пути по побережью есть место, уже обжитое экспедицией, — провозгласил Дюмов, — там в такое время года всегда кто-то есть. Наведаться в гости еще успеем.

  Бытовые вопросы отложили до вечера. Приступать к фильму и ловле птиц пришлось сразу. Легко упустить многое. Дюмов пока уступал даме и расставлял сетки для отбора окольцованных птиц лишь в тех местах, какие неинтересны Евгении. А объекты съемки искать не понадобилось. Люрики, чистики, кайры заполоняли небо и землю. Мелкие чайки словно норовили расклевать путешественникам головы, но только пугали и ограничивались тем, что метили непрошеных бескрылых двуногих сброшенным сверху "гуано". Так эти охранники гнездовий выражали свое глубокое презрение к пришельцам.

 

 

7

 

  Конца полярному дню не видно. Но часов через семь птичья суматоха стала уменьшаться. Сумели разыскать скудное топливо для костра, добавили сухого спирта. Когда закипела вода в котелке, Петр достал пачку чая и открыл ее:

   — Странный запах, да и чай просроченный! А если добавить к нему багульника для вкуса?

   — Вот еще! Очень надо отравляться, — возразила Евгения.      

   — Заварим по отдельности.

   — Давай. Но зря на заварку грешишь. Отличный чай, говорят, железнодорожный. Этот чай обычно лучше столовского. К тому же сами завариваем.

   — Железнодорожный! Железнодорожный! Отчего-то все возжелали опоить меня железнодорожным чаем. Напасть целая! А где ты таким разжилась? Ночью темной проводника ограбила?

  — Купила. И не ночью, а поздним вечером, а именно: у вас в городе в подземном переходе после двадцати трех ноль ноль, когда милиция гораздо меньше гоняет торговцев. А пояснила бабушка — чай с железной дороги, захотелось купить целую коробку. Всю не удалось — успели половину распродать. А картинка! Девица с мандолиной! Где найдешь такие картинки?

 

   Дюмов всё понял и промолчал.

   — И почему ты решил, просроченный! Еще три недели остается!

   — Наивная! Загляни в Интернет! Сразу поймешь: хороший чай — тот, у которого после выпуска не прошло шести месяцев.

   — Мудрят в твоем Интернете. Ничего подобного не слышала. А впрочем, ты ботаник, тебе виднее.   

   — А ты пробовала свой чай?

   — Еще бы! Не успеешь выпить — возникает ощущение, близкое к невесомости...

   — Можно подумать, ты была в невесомости!

   — Была! Была!

   — И как ухитрилась? Сорвался лифт с цепей в твоем доме?

   — Я находилась в скафандре. В настоящей невесомости.

    — Четвертой секретной женщиной? А на Марсе с тайной миссией не побывала?

    — Случайно нет. А невесомость испытала на себе. Правда, сидела в кресле, вернее висела на отпущенных ремнях, а не барахталась подобно другим. Есть специальные тренировочные самолеты. У них два бака: один — с горючим, другой — с окислителем. Нетрудно взять выше стратосферы. В первый раз собиралась схватить ощущение и привыкнуть, а в следующий — парить ни на чём. Второго полета не дождалась. Поменялись начальнички…   

    — Смотри-ка! Я сижу рядом с ге-ро-и-ней!

    — Не героина. А некоторых мужичков кое-чем накачивают перед сверхвысокими полетами или центрифугой. Они блюют-какаются-писаются-спускают, когда болтаются в невесомости. Словно висельники в петле. Пока вестибулярный аппарат, мозги и сфинктеры не привыкнут. В хорошей медицинской обработке нуждаются люди. Только в кино невесомость кажется волшебной сказкой.

   — Никогда не считал. В волшебную сказку летом иногда превращается Крайний Север. Кстати, на самом деле, — ревниво отнесся к словосочетанию Дюмов.

 

 

 

8

 

 

   Из-за скал к потухающему костру приблизилась фигура в расшитой кожаной одежде.

   — Абориген! — ахнула Вокульская и приготовилась к съемке.

   На корпусе камеры появился красный сигнал, показывающий, что мало света. Огонек чрезвычайно сильный с отсветами на камнях. "Подобного раньше не видел, — подумал Дюмов. — Автомобильный стоп-фонарь!".

   Подошедший неразборчиво заговорил тем непередаваемым тоном, каким записные остряки транслируют байки Юрия Рытхэу. Дюмов расслышал только слова "байдарка", "тундра" и "гости". 

   — Выпейте с нами чаю, — пригласила Вокульская подошедшего.

   — Чай — это хорошо. Хорошо — чай, — произнес абориген, напоминающий лицом скорее китайца, нежели северянина.

   — Здесь на мысе живете? — поинтересовался Дюмов.

   — Где есть охота — там и живу, — не совсем внятно ответил абориген.

   — И много вашего народа здесь живет?

   — Народ разный. Здесь — разный народ. Материк — разный народ. Море — два народ.

   — И в море — люди?

   — И в море человеки есть. Там человеки моря живут.

   — На островах?

   — Нет!   

   — И доплыть туда можно?

   — А-а-а! Байдарка, катер, корабль, олень к человекам моря попадать нельзя. Много лет назад туда ездили зима на собачий упряжка. Это давно был. Сильный пурга был.

   — Там люди в море живут?

   — А! Они не море живут! Они большой теплый земля живут. Такой большой земля, больше Аляска, больше Таймыр, больше Чукотка.

   — Может быть, там, на морской земле, еще и пальмы с эвкалиптами растут?!

   — В море пальма нет! Сосна есть, береза есть! А тундра — нет! Снег — нет!

   — Да там прямо дыра в другое измерение, — не удержалась Евгения.

   — Да еще с Гипербореей или с Землей Санникова, — добавил Дюмов.

 

9

         

  Утром все пространство покрывал густой туман. Различались исключительно еле намеченные контуры скал.

   — Куда подевался наш абориген? — спросил Дюмов.

   — Какой абориген?

   — Тот, что вещал нам о народе моря, о чем-то наподобие Гипербореи…

   — Гипербореи? — удивилась Евгения. — С чего ты про нее вспомнил?

   — В свете вчерашнего разговора.

   — Разговора? — на лице Вокульской вспыхнуло изумление. — Я говорила, нельзя добавлять багульник. А ты заупрямился: "Де, чай просрочен, де, для запаха и вкуса". Всякую кулебяку в рюкзаке носишь! Место нашел и для жухлого багульника.

   — Ржавую астролябию еще ношу! Будь он жухлый, не пах бы… — обиделся Дюмов.

   — Заметано. Значит, из-за хорошо сохранившегося багульника Север и подарил тебе волшебную грезу, хотя в нее пока не превратился.

 

10

 

 Что будет, если не совсем дурную, не совсем плохую женщину поселить на необитаемом острове и там же поместить не совсем дурного, не совсем плохого мужчину? Как у них будет через сутки, через неделю, через месяц, через год? Что случится, если мужчину и женщину попросту посадить в одну клетку? Известно всё это, известно. Всякие эксперименты возникали сами. 

   Но фокус на мысе Воронова ломался на глазах. Велись записи о птицах, потихоньку доснимался фильм, но особой экзотики в нем не намечалось. Но Вокульскую раздражал не фильм. Дюмов — вполне нормальный представитель мужского пола. Даже более чем нормальный. Видела она четко: стоит у него по утрам и вечерам. "Не кришнаит ли он и в душе? Может, Брахма обкумарис? Про кого свое добро хранит?.. Или я уже окуклилась и перешла в ядреную стадию? Многие в нее досрочно переходят. Когда к ней чуть прикоснулась Гиппиус, вся эта свора: Амфитеатров, Философов, Андрей Белый — стали видеть в ней одну духовную сторону, а за женщину не принимали, считая дышащим кадавром; а главное: это понимание не пытались скрывать…"

 

 

 

11

 

  "Пишет и пишет. Любовную записку?" — Вокульская потихоньку зашла сзади.

   На одной странице блокнота красовался заголовок:

 

 

КАК УСТРОИТЬ СУБТРОПИКИ

В УСТЬЕ ЛЕНЫ,

 

 

 на другой спрашивалось:

 

ПРОВАЛИТСЯ ЛИ НОРИЛЬСК

В ЖИДКУЮ ГРЯЗЬ,

КОГДА СТАНЕТ ТЕПЛЕЕ?

 

 

"С Леной очень просто, поскольку Ленами бывают не только реки, — подумала Вокульская. — А у некоторых Лен очень неважное в оном устье богатство, поневоле приходится менять климат. Но истолкование имени "Норильск"? Нора в иле? Тогда все наглядно. А что такое грязь? В двадцать первом веке подобные слова отменены. Давно пора красную отметину о том сделать. Наверное, свихнулся Дюмов со сновиденной Гипербореей. Этим проблема объясняется.  Дюмов-Дюмов ошизел!".

 

   "...испарение, — читала Вокульская, — обеспечивает охлаждение и осушение... Можно технически обеспечить правильное испарение?.."

 

   — Инженер-ботаник! — иронически произнесла Евгения.

   — Звучит не абсурдно. В одном университете... Реально теперь по названию отличить настоящий универ от современного — сделанного из простого института, то есть метафорического? Где настоящий университет, а где всякий железнодорожный, аграрный, приборостроительный? Язык легко сломать. Массачусетский технологический прекрасно существует без прибавления ложных титулов. И вот, в одном БОЛЬШОМ, то есть настоящем провинциальном университете, не педагогическом, не сельскохозяйственном и прочее, не рассчитали и выпустили лишние кадры. Куда их девать? Черт не разберет! Тогда собрали свежевыпущенных зоологов, биофизиков, биохимиков и направили их на землеустроительные работы в качестве ботаников… На свет явились инженеры-биологи. Давненько то было. Теперь никто никого не направляет.   

 

   — И как обеспечить правильное испарение? — решила поиздеваться то ли над Дюмовым, то ли над собой Вокульская.

   — Способов много. Можно сразу не осушать, а закачивать в подготовленные скважины крошку из рыхлого осушителя…

   "Способов-то много —  подумала про себя Евгения, — а толку?" — И добавила вслух:

    — Я представляю, что из этого получится. Не помнишь фразу, украденную у Жванецкого наиболее известным ельцинским премьер-министром?

   — А Жванецкий протестов не выражал. Не иначе откупились мерседесом. Да и, поди, вычитал у Кропоткина...

 

 

12

    

   Следующим днем перед костром возникла новая фигура. Но уже с базы. Она не походила на аборигена и оказалась очень реальной и даже известной.

    — Знакомься, Евгения! Это Карен Акидоров, доктор биологических наук. Самый крупный в мире исследователь грибков, растущих на оперении птиц, и заодно патриот ЗФИ, то бишь Земли Франца-Иосифа.

    — А теперь его представлю я, — произнесла Вокульская. — Это и мой знакомый. По кличке Старый Хиппи. Его же называют Джинсовый Поппи. Не слышал подобных именований?

   — Он точно не слышал, — подтвердил Карен. — На тех тусовках не бывал.

 

*       *

 

   Дюмов открыл рюкзак...

 

   

  Да-а! Древняя керамическая баклажка. Вся в пупырышках и со следами снятого чехла. Как она сюда попала? Начал вспоминать — и вдруг дико заныл левый висок… Емкость заткнута или закручена пробкой. Не открывается. Нужно нагреть. Старик Хоттабыч там прячется? Полил горлышко горячей водой из термоса. Отошла.

   И вот — вытащил свернутый в трубку желтый пергамент. Много разрозненных листов. При свете фонарика стал разбирать написанные химическим карандашом слова. Ничего не рассмотреть. Тогда, чтобы не выходить на улицу, достал сохраняемый на пожарный случай рыбацкий фонарь. Рукопись осветило, будто прожектором.

   Чернила (или краски?) поблекли. Даже не различить их цвета: проступает и алое, и лиловое, и синее. Не цветами ли радуги всё писалось? Читать подряд не удается. Но местами вполне различимо.

 

   Я, Горяинов Сергей Васильевич, 1918 г. р., военный летчик. До войны учился на экономиста.

 28 февраля 1954 года старый ЯК-9У, на котором я вылетел с полигона вблизи Салехарда потерпел непонятную аварию. Предполагаю это. Последнее, что помню, — сильные сполохи северного сияния. И — без столкновений, неисправностей. 

  Сохранилось ощущение провала и затаскивания, немного напоминающее начало падения в штопор.

…………………………………………………

…………………………………………………

   Куда девался зимний мрак? Я внезапно очнулся лежащим среди лета и яркого светлого неба на возвышении, похожем на клумбу. Метрах в ста находилось роскошное подковообразное здание, напоминающее манеж. "Клумба" располагалась в центре той невидимой окружности, по части которой растянулось здание. Вокруг меня стояли четверо мужчин одетых в синие туники. Я был цел, но ощущал себя как бы контуженным…

 

   Далее — ни слова о себе лично и моей истории. Она — в другой рукописи. Здесь я расскажу о том, что касается всех. В той стране, которую древние называли Гиперборей, я прожил больше тридцати лет. Точно сказать не могу. Часы в Гиперборее идут с другой скоростью, чем у нас: то быстрее, то медленнее. В тот редкий краткий промежуток, когда времена выравниваются по скоростям, и возможно проникновение между пространствами — из одной земли в другую. Философы уже привыкли к подобным утверждениям новой физики.

   

   Один раз, когда в 11, а когда — в 19 лет (есть и другие сроки), Север открывает дорогу туда — к остатку той планеты Земля, которая существовала 60 миллионов лет назад…                  

…………………………………………………………………………………………………………      

 

О языке местных жителей.

 

   Кое-кто из гиперборейцев иногда говорит на архаическом каргопольском диалекте. Однако основной язык гиперборейцев — не измененный древнеболгарский, не индоевропейский, но очень знакомый. Ощущение от их речи такое, словно бы вновь попал в родные края. Названия месяцев не самим звучанием, но формой напоминают белорусские. И все же гиперборейцы, хотя и мешались со случайными пришельцами-северянами, похожи либо на облондинившихся греков, либо на белых берберов, врубелевских персонажей, вдруг ставших альбиносами….

   

Природа

 

  Над древней северной землей нет Полярной Звезды. Вместо Малой Медведицы — другое созвездие. Его называют Тощий Паук.

  Уже почти не найти финиковых пальм, тем не менее зимой там — лето, и зимы вообще не бывает. Я не биолог. Ничего особо странного для себя во флоре и фауне Гипербореи не увидел. Правда, несколько раз попадались мелкие пингвины, а они, как понимаю, должны быть только в Южном полушарии. Наши птицы проникают в Гиперборею тогда…..

 

   <Опять стерты буквы! — вырвалось у Дюмова.>

 

*        *

  Попасть с полярного континента на другие континенты Той Земли-планеты никому не удается.

        ……………………….…………………………………… на всех путях — Бешеные на треножниках. Держат в руках длинные пищали-копья. И вообще это не пищали и не копья.........

...дикий обычай, сохранившийся с варварских эпох.

…………………………………………………………………………………………………………

 

 

Еще о вратах с нашей стороны

 

  Один раз в 11,2 года (реже в 18,7 лет) северное сияние на обычной планете Земля может открыть-приоткрыть, восстановить некогда расплавленный коллоидный метеорит, называемый Морское Легкое. Застрявший между разными пространствами метеорит — вне моря, земли и неба. В Морском Легком есть вход, ворота в Гиперборею. Говорят, я без проводников прошел этот путь. Не помню. Предполагаю, происшествие специально подстроено. Иначе куда девался самолет?

…………………….

…………………….

 

 

   Прочие пути из Гипербореи охраняют Бешеные на треножниках. Но не те дороги, не врата в наш мир, но как раз — на другие континенты Той Земли, той планеты, что была 60 миллионов лет назад.…. Я думаю, континент Гиперборея играет роль египетской пирамиды, направленной, правда, не в царство мертвых, но в наш мир. Она — ловушка у окончания туннеля-канала, призванная задерживать тех, кто чудом проник в туннель от нас. Коренные гиперборейцы выглядят нормальными людьми. Скорее, здесь маскировка. Всё это жрецы, мифические петелы, "апостолы петры" — стража. Ее задача — оболванивать и ассимилировать случайных пришельцев, не допускать их на другие континенты, которые давным-давно превратились в Рай.

 

 

Главное

 

   Я узнал, что на остальных континентах Той Земли (то есть в "Раю") живут семьсот пятьдесят тысяч человек. Все они — пещерные люди. Но при том сверхсапиенсы и одновременно — пра-мы... Обычный человек — их вырожденец. Древнему населению запрещено применять металлы. Они пользуются изделиями из дерева, кости и камня…………….

…………………………………………………………………………………………………………

  Тогда сколько необходимых пролетариату ресурсов пропадает на тех неполярных континентах! Такое положение вещей противоречит принципам Мичурина и Лысенко. "Мы не можем ждать милости у природы; взять их у нее — наша задача".

 

  Предлагаю организовать в областях Арктики, где вероятно появление коллоида, называемого — "Морское Легкое", дежурство специально подготовленных ледоколов, военных кораблей и полярной авиации.

  И зачем беречь тот мир?! Все равно наши предки-сверхчеловеки бесследно исчезнут!! Они — промежуточное звено перед восстановившимися обезьяноподобными, петлей эволюции.

   Важно обратить внимание…

…………………………………………………

………………………….………………………

  Оставалось еще страниц двадцать местами размытого текста. Глаза слипались, голова гудела. "Тяжело читать. Дочитаю завтра утром", — решил Дюмов и вложил расправленные листы рукописи в рабочий журнал. В голове оставалась непрожеванная мысль: "А вдруг НКВД там хитрым образом побывал?"

   Извне не доносилось ни звука. Погода наладилась. Безветренно. Микробиолог и Евгения расположились в собственных палатках.

 

   Часов через пять Дюмов проснулся и высунул голову наружу. Поппи разводил костер. Дюмов оглянулся внутрь палатки, его взгляд сам собой упал на журнал: горяиновская рукопись из него не торчала, керамического сосуда рядом с ней не было.

 

   — Привет, Поппи! Ты ничего у меня не брал?

   — А у тебя есть, что взять? — съехидничал Поппи. 

     — А где Евгения?

     — Вот не приходило в голову проверить. Наверное, дрыхнет без задних ног.

    — А ты… — начал Дюмов — и скорчился — словно ко лбу приложили триста восемьдесят вольт…

*      *

 

   Наблюдения за птицами усилились, но работы у Дюмова стало меньше... Он сидел у палатки, когда увидел возвращающихся от моря Поппи и Евгению. Поппи недовольно говорил о чем-то унылым скрипучим голосом. "А еще хвалился, никогда не простужается. Не иначе ему в голову ударило", — подумал Петр.

   Евгения возражала собеседнику:

   — И что ты ко мне со своим Утиным пристал? Я не кричу на весь мир о том, как второй Валентиной Терешковой или Савицкой чуть не оказалась. Ну, ездил ты с ним на соревнования по самбо в Баку, встречался нос к носу на юрфаке, в главном здании и черт знает где. Зрел в ботинках "прощай молодость" и без штанов. А может, не ты его старше на полгода, а он тебя на пять лет. Сколько у тебя матерей? Одна. А у него целых три. Есть юридическая, другая — действительная, в Грузии, а третья — на небеси. Утин — это Царь, даже наследным принцем несколько месяцев был. А ты кто? Микробиолог глокий кудланутый? Я, в отличие от Терешковой, в космос не летала, а так себе — на субкосмической орбите, и то неофициально. Никто не докажет.

   — А тон подпевания — подобострастный, — бесцеремонно включился в разговор Дюмов, — или времена Хрущева вернулись? Опять Кремль со Звездным целуются?

   — Не похоже на то, — заметил Поппи, — Звёздный, скорее, чертыхается. Как дама она просто доносит до нас народную душу. Незримый комиссариат нардуши давно жаждал увидеть Штирлица на троне. И увидел. Да еще впервые не из партийных бонз. Облик человеческий в наличии. Плюется теперь нардуша по крупным мелочам, да по мелкой крупности, но разочаровываться не желает. На то она и душа. Ей земных благ не надо. А если и перепадает что, то качестве подтверждения благ небесных. Вспомните Даниила Андреева с его жруграми и резидентами.

   — Развел киселя! — досадливо вырвалось у Петра. — Да ты первый от своих слов откажешься. И есть вещь получше двадцать пятого кадра — психотронная обработка… Лишь увижу по ящику голову яго — кайф по жилам разливается. Почему?

   — Душа…, резидент…, пусть хихотронная обработка, а политику Кремля одобрям-с, —  брякнула Вокульская самым серьезным и суровым тоном.

   Старый Хиппи внимательно поглядел на нее и, растопырив четыре пальца правой руки, показал Дюмову взлетающего от своей височной кости голубка. Вокульская жеста не заметила.

   — Женечка! — слащаво произнес Петр. — А не надо тебе поставить термометр в левую подмышку?

   — Не надо. Я чувствую себя здоровой. А вы ко всему готовы? И к тому, когда черное станет белым, а белое черным?

   — Это у нас легко делается, — равнодушно заметил Дюмов.   

   — Оччень двусмысленная мысль, — попытался скаламбурить Поппи.

   — Двуумысленная, — продолжила Евгения, — у одного вырвут усы, а у другого бороду.

   — Только у общественного мнения никогда ничего не вырывают — оно у нас каждый день новое и невинное, — добавил Дюмов. — А давно бы надо ему уши надрать.

 

      Вскоре мужички-исследователи, принявшие для согрева энное количество граммов, пошли по своим делам за огромный валун.

   — Что случилось с Вокульской? — изумился Поппи.

   — А что?

   — А что — а что! — передразнил Поппи. — У нее крыша едет! Она — бывший еврокоммунист! Всегда была левым радикалом. Чуть не до анархизма доходила... И Лимонову собиралась семафорить! А какую фигидрень она несла пять минут назад?

   — Ну, изменились у нее взгляды.

   — Не взгляды, а мозги изменились.   

   — Я из ее корабельных разговоров понял, она — правнучатая племянница Железного Феликса. Можно смотреть на нее и с этой точки зрения. Такое-этакое сердечное трепыхание в нее заложено с пеленок.

   — Внучатая или правнучатая — Вокульская — ее девичья фамилия, не стала менять... — но блеск глаз — не ее. В зрачках вижу чужое.

   — Чужое у тебя вижу! Голосок кузнец перековал?

   Джинсовый Поппи смущенно хмыкнул. 

 

*       *

 

  Не спалось ночью Евгении. Или казалось, что не спалось. Она ворочалась с боку на бок. А здесь еще издалека, со скалы донеслось гитарное треньканье Поппи:

 

               

      Мы встретимся с тобой на острове Вайгач

      Меж старою и Новою Землей.

 

 

  Вот серенада! Опять чего-то наглотался и теперь расслабляется на каменном столбе.

   Вокульская принялась телепать в направлении Поппи:

            

   — Не выйду я к тебе, не выйду. Запомни: к Птибурдюкову я ушла. Ушла. Не выйду! И лучше не тренькай!

 

 

  И Вокульская задумалась. Ну и дело! Мы с ним в препозициях, подобных у меня с Дюмовым, но в обратной полярности. Именно. В Заполярье — в обратной полярности. Как меня не тянет (Слово матерщинное, другого не отыскать?) к Поппи, так и Дюмова ко мне… Да уж совсем не притягивает? Нет! Нет! Всех ко всем тянет, но не каждому сильно хочется ездить на вмененной тяге. А Дюмов? Что он там плел о перегородках между сновидениями? Де я к ним привык! Со мной плохое не произойдет! Меня хорьки научили! А вы… На геологическом разломе пребываем — понесет вас из одной реальности в другую… Не помню подробности… Откуда куда понесет? То ли из Старой Земли — в Новую, то ли из Новой в Старую… 

  Терпкое треньканье на заемной дребезжащей гитаре упорно продолжалось:

 

       Мы встретимся с тобой на острове Вайгач,

        Где держит непогода корабли.

 

  Вокульская прислушалась: "Не играет никто на гитаре! Слова народные. Это лишь кажется или снится! Ветер поет сам себе! Музыка с неба исходит..."

   "Стоп! А о каком Утине мы говорили сегодня? Разве он существует!? Истинно геологический разлом!"   

 

 

 

КБ-5

 

  Вдруг память прояснилась, всплыл силуэт другого охранного джипа, и представилась Наденька. Как ее забыл! Есть предметы, в нормальном случае, вспоминаемые каждый день...

 

  С Наденькой Дмитрий познакомился в тамбуре железнодорожного экспресса. Поговорив три минуты, они сразу постигли духом и телом: подпольно-подспудно знают друг друга чуть ли не пару тысяч лет. Такого легкого и свободного общения до встречи друг с другом никто из них не знал. Единственное сравнение: две одинаковые бабочки, севшие на один и тот же цветок. Два с половиной часа они не покидали тамбур... Боялись даже мысли об уходе из него. Тот, кто второй-третий раз шагал мимо парочки, старался не присвистывать, обнаружив ее все там же. 

  На седьмое небо они не попали, но, едва коснувшись друг друга, сразу почувствовали мешающего жить откровенно злого боГа... Почуяли они боГа одинаково, но вообразили его несколько по-разному. Полузакрыв глаза, Дмитрий узрел космически запредельное, надчеловечес­кое. Высшая сила оказалась более чем воплотившейся...   

  У боГа не было рук и ног. Он предстал в виде бюста. БогЪ-бюстъ ехал на тяжелом асфальтном катке по огненной дороге, вымощенной человеческими душами. Впереди — звезды, позади — звезды. И впереди, и позади поток их сворачивался в криво-сетчатую голографическую дуду...

  Наденька разглядела примерно то же, но ее богЪ не походил на бюст; он имел светящиеся тяжелые ноги, обутые в базальтовые лапти. Лаптями он давил человеческие души. Души корчились, некоторые из них издыхали и превращались в быстро потухающие искры, осве­щающие боГу пуТь. "БогЪ — это Гитлер, а весь мир — огромный Освенцим" — произнес про себя Пещный, услышав Наденькины слова... И, конечно, Наденьке подобного нельзя говорить; женщины сие не понимают, а если понимают, то наоборот. Впрочем, обычная верующая решит: пригрезился языческий бог, атеистке — без разницы, а скептичка-медичка назвала бы великого призрака только Люцеферусом...

 

 

  Почти не устав, парочка провела в тамбуре еще часа полтора, страшный богЪ перед ней больше не появлялся.      

  "В чье купе идти?" — возник вопрос, и Пещный пожалел, что уступил. Все могло сложиться и по-другому. Наденькино купе было свободно, если не считать одного молодого человека — Наденькиного мужа. Его лицо... Гм... Знакомо! Еще бы! Оно раз шесть молча высовывалось из салона в тамбур, словно выискивая потерянную вещь. "Кто этот тип?" — спрашивал Пещный, но Наденька смеялась и ничего не отвечала.

                                          

 

Интермедия

 

   Фарт, Куко и Облез сидели под крыльцом.

 

   — А где Какан? — спросил Облез.

   — На него нас-т-упила твоя А-лиса, — ответил Куко, — да та-ак, что сам В-аттар-ви не спасет.

 

   — Ва! Ра! Ва! — громко заплакала глубоко в подвале, рядом с примечанием, Твистрова.

 

   "А если и нас давно не существует? — осторожно помыслил Облез. — А вдруг мы — привидения?"

 

 

   Теперь о других, оставленных нами пассажирах "чайного" поезда…

 

 

Эффект № 10

 

  Быстро очень шё-ёл Симов. Был он в духа состоянии приподнятом, но сказать мало это — озарением пылал он весь, точнее, пожаром чувств еще более высоких.

 

   — Наконец-то! — твердил он. — Свершилось!

 

   Еще не погасла в его памяти гигантская карта Сверхвселенной и земных событий всех: прошлых, будущих. Ему, Симову, увидеть удалось то событие ничтожнейшее, пустячок тот, изменением которого повлиять можно на метагалактик движение. Мелкое упомянутое событие, пустячок, доступно и во власти Симова, хотя него ради и проделать пришлось путешествие некоторое.

  Достаточно отправиться в известный Симову посёлок, слегка нарушить правила и обычаи, вызвать недоумение окружающих, подействовать на чепуховый неисторический эпизод — как переворачивалось всё, будущее предначертывалось другим, а время удостаивалось Монумента времени...

  Симов прошел несколько улиц с редкими фонарями. В лужах плавали листья. Серп луны на небе имел форму зеркального "эс" и быстро перемещался в такт шагам. Но в обычности присутствовало неземное раскрепощение, ощущение свободы и правильности: мир походил на произведение искусства... Волнение от сознания сделанного уже меркло — чувства перевешивало изумление от возможности такого влияния событий друг на друга, при котором важна не их сцепленность, а иные, необычные законы, стоящие над человеком и природой.

 

   Ощущение виденья всех времен и пространств сразу — стихало, воздух наполнен обрывками фраз что-то обсуждавших людей. Симов чувствовал: это "что-то" — одно и то же в каждом разговоре.

   Он вышел к озеру. Лучи прожекторов делали поверхность воды почти белой. Пройдя парк, Симов уперся в двухэтажное здание со стеклянными стенами. Из-за стекла отчетливо доносились хлюпающе-чмокающие звуки музыки. В низких залах толпились, разгуливали, раскачивались в танце праздные люди. Их головы почти касались многочисленных полупотушенных шаров-плафонов. У дверей сержант милиции держал за ворот балахонистой куртки вырывающегося субъекта.

 

  Симов отмечал внешние явления краем глаза. Пройдя около полусотни метров, он опять очутился в густой толпе, но теперь большинство людей шли ему навстречу... Мелькали лица — люди даже не шли, а, скорее, плыли, неслись...

 

   Внезапно он заметил: встречные идут прямо на него, не делая ни малейшего движения, чтобы разминуться. Толпа обтекала Симова у самого его носа. Пришлось взять гораздо правее и обходить теперь не столько прохожих, сколько насаженные вдоль тротуара тополя.      

   У тополей оно и произошло. Из-за тополя вышел и уставился на Симова потрепанный старик с пропитой физиономией. Желто и резко глянули вытаращенные, как при базедовой болезни, глаза. Старик испустил громкий нечленораздельный вопль, чиркнул спичкой и сунул её зажженный конец прямо в лицо Симову.

   — Дух! Дух! Дух! — закричал старик на всю улицу.

   Симов попытался отстранить сумасшедшего и обойти его справа. Тот начал совершать неестественные движения и покатился на руки идущих.

   — Вы! Слепые! Разве не видите этот огонек?! — закричал безумец, указывая на Симова.

   Прохожие стали смотреть в сторону Симова, но ничего, кроме пустого места, там не увидели. Симову показалось, вот-вот он провалится в бездну...

   С выкриками "Дух!", "Дух!", "Дух!" сумасшедший вновь принялся прыгать вокруг Симова и чиркать спичками. Пламя чуть не обожгло Симову глаз.

  — Пошел вон, дурак! — неожиданно громко и резко, но бессловесно крикнул Симов и в тот же миг на него нахлынуло такое, от чего всё оборвалось.

  Слов и звуков в крике Симова не было, но присутствовало то, что гораздо хуже и страшнее. Лица людей стали бледнее смерти, в их глазах застыл невыразимый ужас. Умерла вселенная и родилась совершенно другая, нелепая. Взметнулся густеющий мрак уничтожения, грянули круги сознаний концентрические, возникло третье, побочное равновесие, которого и не должно быть в природе...

 Исчез парк и стеклянное здание, пропала набережная. Радостно визжа, размахивая тесаком, понесся верзила в длинной балахонистой куртке...

  Здесь Симов понял: никто не чиркал спичками, огонёк есть он сам, разгорающийся под больным взглядом старика. Он, Симов, не шел по улицам, а быстро плыл неприметной горящей точкой.

  Мир стал некоим третьим... Середина его коснулась края.

         

  Вдруг Симов увидел себя дома и словно бы со стороны — сидящим в кресле с поднятой вверх левой рукой...

  Через минуту невнятного внутреннего тумана к нему пришли воспоминания. Он, будто совсем недавно, шел или плыл по вечерним улицам...

  Он еще сильнее напрягся, собрался с мыслями и до него дошло: местность, по которой он путешествовал, хотя и далековата, но знакома, в ней не приходилось бывать больше восьми лет. За долгое время там мог подрасти парк, выстроиться концертный зал с дискотекой, озеро —  обрести набережную... Но нет! Нет! Не это важно! Многомерная карта сплетения причин и следствий выветрилась из памяти. Пропали следы того, благодаря чему возникает их кажимость... Но они ли сейчас главное? Зачем потребовалось туда лететь? Карта мира — не галлюцинация, не сновидение. Она — яснее любой яви... Какое событие понадобилось изменить? В какую точку той местности пришлось лететь с таким нетерпением, что в кресле осталось забытым тело? Какова была цель? Цель! Цель!

 

 

Эффект № 11

 

   У поэта Ивановича отобрали квартиру, у поэта Ивановича сломалась пишущая машинка, вдобавок у него отрезали ухо, вдобавок он почти перестал писать стихи и, наконец, решил удавиться, а последнее весьма потребно и важно настоящему пииту.

      Ох, опоили его пережженным ликером, да подбросили к темным, горластым и торсоволосатым. Уж замуж невтерпеж заново вспоминать эту историю. Теперь жил он при южанах в общежитии и торговал вместе с ними на рынке. Дома то сё у него воровали, но его самого и гитлеровскую пишущую машинку "Рейнметалл" не трогали. И за то хвалить полагалось бога. И хвалил хохол Иванович бога, хвалил, но неверно. Поэтому бог недостаточно к нему благоволил, ибо пил и пил пиит Иванович азербайджанское вино, не просыхая, и вино дармовое, злясь на торсоволосатых, не похваливал. За то и послало ему небо новые испытания. У фашистской пишущей машинки "Рейнметалл" рассыпался лентоводитель. Состояла его тонкая и непрочная рамка из пяти или шести спаянных частей, периодически застревала, и продергивать ее вверх, вправлять вниз, согласно тайному моральному кодексу, рекомендовалось рукою нежною, трезвою и лучше дамскою, но не хохлятской пьяной ручищею. Не германская то была рамка, а советская, и равно кривые свинцовые литеры на прочных иноземных рычажках... Взял Иванович напильник, взял паяльник, третник и канифоль, принялся рамку — увы, слово — не воробей, — спаивать. В итоге он ее споил, а не спаял. Смеялись торсоволосатые азербайджанцы: "Контрибуцнули вы, хохлы, конструкцию у «Рейнметал­ла» и обозвали «Украиной»; вот печатал бы на нэзалэжной дрэбэжжащэй «Украынэ», а не форсил жареным трофеем". Самый главный и наитолстый азербайджанец носил странную фамилию — Петренко. Этот южанин лучше говорил по-русски, чем поэт Иванович, а на краинской мове — куда гарнее. Никогда не ездил Иванович на нэзалэжную и писал стихи на русском. Издевался Петренко над ивановичевском незнанием языков. И чувствовал Иванович свое непонимание сути языка, собственное прирожденное косноязычие. Из-за нелепого речевого дефекта стихи из Ивановича рекой так и текли. В восторге от необычности и свежести образов поэта редактор Омулевский подпрыгивал на стуле, пытался обойти и обмануть бухгалтерию, чтобы выкроить побольше гонорар Ивановичу, а потом, плюнув на бухгалтерию, ибо стихи — не проза, молока с них не выдоишь, вел поэта в кафе "Миранда" откармливать и опаивать за свой счет. И не по вине главного редактора типография упорно задерживала роскошное, "золоченое" издание дистихов Ивановича под названием "О, закрой свою негую бленду"...

 

   — Делаешь дело на "Рейнметалле" — и делай. Не вздумай пустить в ход ручку, карандаш или компьютер, — говорил Омулевский. — На тебя немецкая железяка действует, как вино рейнвейнское. А компьютер хуже всего. Ты знаешь поэта из Гомеля — Благоутробенко. Пока он сидел в кочегарке — писал поэмы, а только женился на квартире с Пентиумом-четыре и получил синекурный чин в издательстве — от его книжек тошнить стало.    

 

   "Нужен едкий кислотный флюс, а не канитель-канифоль!" — решил Иванович и стал собираться на "Юнону". А собираться на рынок "Юнона" противно, добираться туда — омерзительно. Коли туда съездишь — день убьешь, смертельно устанешь и стихов не напишешь.

   Ну и насмешка — дурацкое высказывание "Ни дня без строчки!", здесь сплошные бесстрочки. Правда, аромат фруктов спасает. Без этого боевого отравляющего запаха ничего бы не писалось после дня торговли. А утром до торговли не пишется оттого, что подъем у Ивано­вича собачий, голова с утра тяжелая. Долго не проходит сивушечно-бормортушечное в наплечном задубелом сосуде. Украдкой Иванович записывал опорные мысли прямо среди овощных и фруктовых рядов. Жалел, "Рейнметалл" рядом не стоит. Азербайджанцы видели это преступление, языками цокали и усмехались. А придя к себе, да разложив по бокам машинки фрукты и налив в фужер нахичеванскую бормотуху, он принимался стучать по клавишам, — да в ответ со всех сторон в стены стучали. От негулкого эха Ивановичу стучалось еще лучше, а более — от угроз ударить машинкой по голове, расплющить машинку кувалдой или сдать ее в пункт приемки чермета. Может, другой стучащий агрегат и расплющили бы, но "Рейнметалл" блестел стилизованной под готику гордой фашистской надписью и напоминал этой достопримечательностью и прочими особенностями дизайна то ли танк "Пантеру", то ли штурмовое самоходное орудие "Фердинанд". Поглумившись, азербайджанцы замирали перед музейным раритетом.

 

 

   С тремя пересадками добрался Иванович до "Юноны", но пройти вглубь рынка к ларьку с паяльными флюсами не удалось. Сразу после входа налетел на Ивановича коренастый шпана и толкнул в плечо:

   — Вон на пригорке девушка в голубой шубке стоит, две тонны в колпаки проиграла! Помоги ей отыграться. Она тебя не забудет!

  Посмотрел Иванович на девушку, и девушка на него посмотрела, и не понял Иванович, правда сё или розыгрыш, впрямь ли деле эта девушка — девушка или глазированная подсадная утка. Не успел разобраться. Толкнул его в грудь второй подлетевший коренастый, началась суматоха, и видит Иванович: у стоящего на возвышении мужчины вытаскивают кошелек из внутреннего кармана распахнутого тулупчика.

   — Держи кошелек! — закричал ему по глупости Иванович и почувствовал, что проваливается в другую эру.

   Не успел Иванович прокричать, как обнаружил перед глазами лезвие безопасной бритвы — уже третье время перед ним наступило. Отвернул от лезвия голову, а тут его за ухо схватили и чикнули по корню уха. Потекло теплое за шиворот. Пережал он на всякий случай большим и указательным пальцем артерию у виска и нижней челюсти, а отрезали ухо — не отрезали — не догадался пощупать.

  Выбрался Иванович из толпы, плюнул на кровотечение, сунул руки в карманы, а в левом кармане правое ухо лежит!

  "У любопытной Варвары на базаре майора Ковалева порвали", — пронеслась в голове строчка. И не стал вспоминать он частушки-поговорки полностью и правильно, зато прорегистрировал в памяти событие, когда действительная варвара крикнула "Держи вора!", а потом нашла кусок своего отрезанного носа в надетом на ногу чулке. Чему удивляться! У гоголевского героя и то нос обрелся в свежевыпеченном хлебе.

 

   Нырнул Иванович в другие плотные эпохи и сразу будто вынырнул назад. Теперь с отрезанным ухом не подходили Ивановичу три пересадки. "А флюс-то! Флюс! — непроизвольно пришла в голову мысль. — Вот грандиозная смысловая рифма: намеревался спаять "Рейнметалл", а распаял ухо!" И здесь, заметив на обочине две новенькие "Волги" с шашечками, поэт бросился к ним. А все машины без водителей...

 

   — Смотри! Клиент у тебя! — произнес покуривающий на тротуаре мужчина широкоплечему верзиле в пыжиковой шапке.

   — А кто знает! Может и клиент, если не шутит. Только ободранный, обосранный и уха у него не хватает. В гробу я видел замухрышек, — громко ответил верзила и захохотал так, что прохожие стали оглядываться и по-щенячьи подвывать и подхихикивать.

   Ивановичу захотелось взять валяющуюся в колдобине ржавую трубу и как следует огреть верзилу, но между тем он принялся рассуждать про себя: "Хороша ли рифмовка «гробу — трубу» или плоха?" Решив, что рифма здесь скверная, Иванович не стал поднимать железяку.

   — На Петроградскую довезете?

   — Гм...м. На Петроградскую не с руки. Кого я обратно повезу?

   "С человека кровь капает, поэтому и выкобенивается, — подумал Иванович, — знает, сейчас не до разбирательств, не до звонков с жалобами".

   Пыжиковая шапка взял Ивановича за локоть, чуть подтащил к себе и произнес:

    — Петроградская будет за восемь сотен.

   Спорить действительно не с руки. Иванович деликатно сел на заднее сиденье — дабы не травмировать чужую психику отсутствием уха, а свою — расспросами — и поехал на Петроградскую.

   — А ухо сейчас отъяли? — обернувшись, спросил водитель.

   — Да уж! — неопределенно пожал плечами Иванович.

   — И дела у нас творятся! И ровно-то, ровно срезано! Дураку понятно, не зеркалом заднего вида сбрило! А куда на Петроградскую?

   — На кафедру микрохирургии.

   — Это где?

   — Первый мед.

   — Улица Льва Толстого, значит. А ты, на заднем сиденье, пригнись, пригнись, исчезни. Торчишь там, как ху.

  В чем дело, до Ивановича не доходило, а потому он наглейше и самонадейнеше не пригнулся. На подъезде к центру города ситуация несколько прояснилась: водитель остановил машину, выхватил из бардачка скотч, а с ним — белый полиэтиленовый пакет и выскочил на до­рогу. "Что за действо?" — подумал пиит и попытался, открыв дверцу, высунуться со своей стороны, но, глянув в витрину закрытого на ремонт кабака, четко различил: таксист надел на желтое табло с шашечками пакет и закрепляет его скотчем. Однако колпак оказался довольно прозрачен, и потенциальные пассажиры наверняка продолжали видеть свет.

   "Это на случай претензий со стороны внутренней инспекции. Мол, техника подводит, де тумблер не удалось заменить, будто бы для соблюдения правил он и обмотал", — сообразил не желавший в свое время пригибаться Иванович.

   — Тумблер — не трамблер! Из-за него выезд отменять не будешь, — проговорил вернувшийся водила и нагло дважды щелкнул им.

   Конечно, от нарочито громкой процедуры в витрине ресторана погас и вновь зажегся свет табло с шашечками.   

   Чем ближе к Петроградской — тем таксист становился замкнутее и суровей, похоже, был обозлен отсутствием "голосующих". На Каменноостровском он потребовал денег и заявил, что дальше не поедет.

   — Льва Толстого перекопана. Пробежишь до Первого меда один квартал через парк. Будет быстрее.

 

   Минут сорок Иванович слонялся по территории института и никак не мог найти кафедры. Люди, шедшие через двор, о ней не знали и отнекивались, или, еще хуже —  долго раздумывали и по-сусанински отправляли Ивановича не в ту сторону. 

 

   Наконец, Иванович в нужном коридоре. Он у заветных дверей. На дверях — замки. Вышел вновь на улицу и встретил женщину в белом халате:

   — В воскресенье кафедра закрыта. А в клинике сегодня ничего делать не будут. Нет хирургов. Ни до кого не дозвониться. Приходите завтра в приемный покой с утра. Конечно, палец через большой срок пришивать бесполезно. Но у вас-то ухо, может, и срастется.

   Женщина достала из кармана халата обсыпанную табачинками пластиковую упаковку с чашкой Петри, вытряхнула чашку себе в карман, в освобожденную упаковку поместила ухо Иванович и произнесла:

   — Будете до завтра держать в холодильнике, а сейчас отправляйтесь в травмпункт на перевязку.

   — А хранить в морозилке? — спросил Иванович.

   — Не хочу врать. По-моему, температура должна быть плюс один градус Цельсия или около того. Идите, идите в травмпункт. 

   Кровь у Ивановича сворачивалась быстро. Инфекции он не боялся, а глупых расспросов медперсонала и дикого укола от столбняка совсем не хотел. Представив кислое лицо фельдшера, представив нытье под лопаткой, наш поэт сказал "Бр-р-р!" и не пошел к медварварам. От столбняка умереть гораздо лучше! Р-раз — и на том свете. Облегчение-то! Нет издевательств, нет трамблеров.

 

   А куда топать, он не знал. Ведь не идти к азербайджанцам с отрезанным ухом в руках! Азербайджанцы не поймут! Сифилис они могут понять, гонорею — могут, а отрезанное ухо, да еще в пакетике из-под чашки Петри, они не воспримут. Ван-Гога они совершенно не вспомнят, обязательно сморозят чушь и преподнесут в своеобычной восточной обертке.

 

 

  Ивановича обогнала больная серая сучка. Из заднего прохода у нее торчал изрядный кусок вывернутой наизнанку кишки. Оболочка кишки выделялась алой краснотой, выглядела начавшим распускаться бутоном или вытянутыми для поцелуя перепомаженными губами нескромной дамочки. "Жертва медицинских опытов", — подумал Иванович. Когда поэт собрался выходить с институтских кварталов, его опять настигла серая сучка. Почти не осознавая свое действие, Иванович бросил ей прозрачный пакетик с ухом. Вместо того чтобы порвать пакет или заглотать гостинец вместе с полиэтиленом, собаченция схватила брошенное и, петляя, помчалась вперед, а потом, вовсю вихляя шеей и задом, совершая вычурно-балетные движения, — вбок. Театр! Просто театр! Охваченные эмоциями, словно парусные барки пассатом, за сучкой с лаем и визгом устремились два пегих кобеля.       

   — Видел это! Видел! — пронеслось в мозгу Ивановича. — Да как забыл!

   Ухо — дежавюха! По-ту-утроб-ный феномен! Нырнул эмбрионом назад и вынырнул в неизведанную степь… Вспышка из небытия. Да, Город. Другой Город. Тот Город! Там Иванович сделал ошибку. Не где-нибудь еще. Потом ночь всё накрыла… Помрачение ума. Исчезновение памяти. Выпуклости великой благодати...

   Ага! Не тот обмен квартиры… И еще, еще наворочено! А он не придал значения сплетням и слухам: де низовыми риелторами работают странные люди, не то невменяемые, не то заторможенные, похоже, обкуренные. А ему менять, требовалось менять. Ну и сменял! Где слыхано, будто сверх того, специалисты по недвижимости — одновременно психиатры, психологи или медицинские сестры с того света?! Да еще двойной специализации не скрывающие! Открыто носящие с собой сумку скорой помощи и незримые приставные хвосты и крылья! Ах вы — ангелы опальные, бледные печальные, бандиты, мошенники, врачи заколодные наколотые, всегда имеющие наготове шприц для оказания "первой помощи"! Ах вы, гипнотизеры, милиционеры и еще кое-кто, о ком упоминать, цензуры ради, не стоит... А азербайджанцы-то, веселые блатники азербайджанцы почему в конце нарисовались!? Не помнит Иванович. Припоминает только крепкий запах жженого сахара и ликер, темный ликер в фужере.

   Был у Ивановича свой, наработанный практикой неправильно-верный взгляд на вещи. В приличном смысле. Грузины-де окружены оболочкой амбиции, у армян — претензии внутри, как стержень. Тех и других слегка опасался Иванович, если прямая гордыня не заменялась у них косвенной — в виде, скажем, ученой степени... Остальных кавказцев Иванович принимал за своих ребят. Столетия их гены варились в красном вине, а до конечного эффекта не доросли. Есть белая, а есть красная горячка! Не бывает, не бывает на Кавказе русской паранойи, а есть необычная паранорма, и ругал зачем-то Иванович душеведа Бехтерева за знаменитый неправильный диагноз, один из последних. Ясно, для кого-то породнившаяся с белочкой равнинная среднерусская или сарматско-краинская пара-Ной-я — ковчег спасения, но горный виноград лучше, надежнее.

 

 

*       *

   Две недели Иванович считал, тогда, еще в Том мире, что сделал нужный выбор; и ему представлялось: он живет один на изолированном пространстве, занимается обычными делами, вечером заводит будильник, утром включает радио... Но однажды у Ивановича открылись глаза. Он проснулся среди страшного гвалта и вони. В зале стояло семьдесят кроватей, на них сидели люди разных национальностей: туркмены, азербайджанцы, калмыки, узбеки, каракалпаки... Когда Иванович первый раз осматривал помещение, кроватей не заметил... И здесь до Ивановича дошло, они складываются и убираются на время дня. Действительно, их складывали и убирали, уносили вместе с нехитрым скарбом. Бух! В кровать Ивановича ткнулась палкой швабры уборщица и недоуменно посмотрела на него: "Чего расселся, барон? Не на вокзале находишься!".

   Иванович тогда поступил как все: сложил и прислонил к стене кровать, чтобы ее унесли.

 

  Двинулся Иванович по длинному коридору нового для него потустороннего мира. В низких полукруглых окнах бывшей конюшни увидел женские помещения. В одном из них шла утренняя суета, стоял дикий шум; в другом — девушки-армянки, одетые в одинаковую форму, занимались восточной гимнастикой.

    

   Тогда глаза открылись. Иванович вышел на улицу. Куда идти? Он решил идти к дому, где жил до своего...  перемещения. Пришлось пройти ирреальную ярко-зеленую заболоченную лужайку и десяток кварталов. У каменного ограждения стоял, прислонившись боком, "КамАЗ" с прицепом, другой "КамАЗ" располагался на противоположной стороне улицы, кабина его была поднята, третий "КамАЗ" проделывал маневры и разворачивался для въезда в ворота. Во дворе производила шум ватага здоровенных псов. Псы не поделили друг с другом некую добычу. Вдруг один из них, сильно похожий на выдру, выбежал из ворот на улицу, неся в зубах большое и красное, малоразличимый кровавый кусок мяса. Остальные псы дружно ринулись за ним...   

   Вот оно, вот оно что!

   Псы, еще чего — псы! "КамАЗы" — отнюдь не "КамАЗы"! Город! Этот Город — ГОРОД, Общий город. Это вон какой-город. Москва-река и Нева, Гудзон и Потомак, Сена и Рейн, Тибр и Темза — одна система. К примеру: станция метро "Электросила" в Петербурге, а через несколько минут — "Новослободская" в Москве, а через пару минут уже татарские могилы в городе Одессе... Вестибюль московского метро сразу переходит в одесский кинотеатр. Вышел из кинотеатра — перед тобой Черное море. А Манхеттен — там, где проспект Народного ополчения — и нет хрущоб. Собрано всё, всё в одном месте собрано. Порт-о-Пренс вместо Канонерского острова, а у Васильевского острова плещется Индийский океан. Зато и Нева другая, спрямленная... Или сплюснутая! Нева без загогулины. А город без Смольного. Сразу за тридцатиметровым Медным всадником начинается Веселый поселок. Но Веселый поселок огромный и страшный, шикарно отстроенный и веселым не называющийся. Там же чудовищный гибрид Адмиралтейского завода и предприятия имени Тельмана...

  И виделся, и беспрерывно снился Ивановичу Общий город. Тот город, в котором собирались воедино все города Земли. Можно пройти пешком между зданиями, расположенными за двадцать тысяч километров друг от друга. Изредка попадались на пути странные болотца с ядовито-зеленой растительностью и мертвые столетние дубы с самовзрывающимися, катапультирующимися в Эдем ветками-шахидками…      

 

  Был. Был и жил поэт Иванович в Общем городе, хоть почему-то и забывал о том иногда, а как отрезали ему ухо, взял и решил удавиться. По великому вдохновению закончить счеты. Из зала на семьдесят раскладушек он еще месяц назад перебрался в комнату при рынке с десятком цивильных железных кроватей. Сегодня в воскресенье она оказалась пуста. А! Повезло! Черт! Все поехали в кафе на свадьбу! Вообще всё крыло здания пусто. Только на первом этаже лежащий в прострации кавказец без конца крутит компакт-диск с иранскими мугабами. Очень уместно! Иванович и без того превратился в сомнамбулу. И что из того?

 

 Поэт уставился в воздух, смотря на юркие частицы пыли, потом на подоконнике в коридоре взял брошенную строителями веревку и два испачканных известкой металлических блока для лебедки. Блоки Иванович прицепил крюками к трубам отопления, сделал из веревки петлю, намылил ее, надел на шею. Веревку пропустил через блоки, а сам залез на кровать и для фиксации прислонился к ее спинке. Веревка с александроблоками образовала равнобедренный треугольник. В одной из вершин треугольника сидел Иванович-Есенин, начавший дергать веревку и затягивать петлю. Голова и шея откинулись, уперлись в железную спинку кровати, завизжали металлические блоки, петля, без подложенного полотенца или наворота из узлов для слома позвоночника затягивалась сильнее. Лицо Ивановича покраснело и набычилось. Потяг, еще потяг. Отчего-то вспомнился Подколесин Гоголя, прыгающий из окна… Но русская литература-география скончалась, поскольку звуки мугаба резко усилились. Мужской голос смешался с пронзительным женским. Азербайджанским, а не иранским… Силища! Куда там многоголосию мегрелов-имеретинов! Потяг! Потяг! Тьфу!

                         

 

   И здесь Иванович проснулся.   

  Он открыл глаза и включил свет: было четыре часа утра. Голова болела. С чего бы? Левая рука взметнулась вверх: правое ухо, конечно, на месте, ...наилучший рюсский — еврей, а не хохол... 

   На журнальном столике вместо "Рейнметалла" стояла пишущая машинка "Ромашка" с двумя шрифтами: кириллицей и латиницей... Поэт — не прозаик, не драматург, ему большего не надо. Большее для него вредно…

   Иванович вспомнил редактора Омулевского, вспомнил поэта Благоутробенко, вспомнил пятое-десятое...

   Га! А есть ли общее между псами и "КамАЗами"? Пес выбегает… "КамАЗ" въезжает… Не есть ли псы, "КамАЗы" и рыночная шпана одна и та же сновиденная сущность? Вот незадача! Мировой дух рядом с носом танцует, но понять ни йоты невозможно! И вдруг, словно удар молнии, Ивановича поразила ясно-чистая мысль о варварски недостигнутом блистательном Общем городе. И здесь Ивановичу стало жалко, что он проснулся. Эх! Плохо! Очень плохо, когда гроб с музыкой пииту на ухо наступает. Всем пиитам в подлунном мире наступил. Пиизия, la piss-si-zia сдохла! Звездой гавкнула.

 

  …психея Ивановича еще не успела расправить крылья, но уже мчалась со сверхсветовой скоростью к границе вселенной. Душа не знала: подлетевший к этому абсолютному зеркалу никогда не определит, с какой его стороны находится.

 

  ...и многое не знала. А в мире нет ничего. Да и мира-то самого не

 

 

 

Довольные

 

   — А мы здесь причем? У нас тишь и благодать!

   — А греков забыли? Здорово они вас отделали!

   — Ты прав. Имело место упущеньице. Зато и польза! Мы им вставили, как ключ в зад, Афинскую школу и провернули — два тысячелетия было спокойно.

   — И рухнуло всё! Пригрели двух змей!

   — Это про Декарта с Беркли? Ахинейский немецкий гроссбух припомните! Мы так им хлопнули — ни от Беркли, ни даже от Юма мокрого места не осталось!

   — Подумаешь! Потом энергетисты-позитивисты поползли...

   — А мы по старой привычке вспомнили немцев и хлопнули Гуссерлем, а умным французам подсунули Хайдеггера. Они рехнулись сразу! От французов эхолалия осталась, и круги по воде пошли. А от русских избавиться проще пареной репы. Мы им фальшивую французскую арому под нос подвели. Теперь они от другого-прочего нос воротят. Чокнутыми стали, но пока хлыстами себя не бьют.

   — Бьют. Сам знаешь, пусть без хлыстов.

   — Тем лучше. Хвилософии и без них конец наступил. Только хилозовия с хлорофосией остались.  Да и те поддельные.

 

 

 

 

 

 

КБ-6

 

   Пещный оказался чем-то вроде Тургенева при Полине Виардо или Владимира Маяковского при Лиле Брик, то есть не статистом-литератором, а просто деятелем на краю чужого гнезда. Правда, и на край он не претендовал. "Мы с Борей не живем, мы по факту не муж и жена", — много раз заявляла Наденька. То же говорил Боря и прямо приглашал Пещного жить вместе с ними, то есть приглашал Пещного жить с Наденькой. Боря — не с улицы парень, но красавец-молодец, сделанный из очень высококачественного мяса. Будь Дмитрий голубым, он сам бы его выбрал.   

   Гнездышко, в какое попал Дмитрий, — чрезвычайно удобно. А в спальне Наденьки — огромная круглая кровать на одной мощной ножке. Если эту кровать-центрифугу раскрутить, вращаться она могла весьма долго. "Все трое поместимся!" — восклицала Наденька. "У нас с Надей секса нет и не предвидится", — добавлял Боря.

   Боря — отнюдь не импотент или кастрат; в полное отсутствие секса между этими очень близкими людьми Пещный не верил: "Наверняка, хотя бы раз в полгода есть", — решил он про себя. И всё дело заключалось не в том, что Боря был любовником слишком редко, а в том, что Пещный слишком часто — столько раз в сутки, сколько иной мэнарь в неделю или в месяц. Находиться на краю чужого гнезда при таком обстоятельстве невозможно. А Боренька для любой женщины — мужчина очень удобный, гораздо более удобный, чем ребенок или котенок. Разве в известном смысле не приставал и не ласкался, но вещей не разбрасывал, ничего не пачкал, пьян не надирался, сверх того: он всегда чрезвычайно аккуратен, подтянут, необычайно вежлив, весел, остроумен, образован, как бык здоров. Боря — лучший партнер по танцам, по походу в театр, в гости и куда угодно. Не бросит, не предаст, не обманет, в нужный момент подставит плечо, а когда надо — заслонит широкой спиной — короче говоря, фантастическая вещь, которую в супермаркете не купишь... Правда, говорил Боря исключительно с московским булошно-иишным акцентом — будто купчиха-прабабушка с древними предрассудками, — но временами и петербургская ччтойная ччтобность запатЭнтованная прокофЭЭнной атмосфЭрой провинциальной конфЭрЭнции раздражает! Не тетя Хая из Шанхая! Ведь почти нет даже в голосе белоэмигрантов ни московского, ни иностранного призвука. Последний бывает разве у аспирантов, полгода поторчавших в забугорных университетских "пампасах". 

   Однажды Пещный не удержался и спросил Борю:

   — А женятся не для пребывания в состоянии "брат с сестрой". У вас с самого начала этак пошло?

   — А пошло скверно. Мы шли через парк "Лосиный остров", а она напала на меня и изнасиловала, — заплакал Боря.

   — Но потом-то вы благополучно выбрались из парка?

   — После парка она насиловала меня еще три года, пока я не опомнился. А когда опомнился — стали брат с сестрой, — успокоился Боря.

 

 

 

 

 

Эффект № 12:

контр-интактный

 

1

 

  Павел Косидовский мог работать целую неделю и не спать, но для отдыха у него имелся на Каменном острове особый спальный домик. В нем размещалось полторы дюжины спален: арабская, испанская, китайская, японская, индийская et cetera, но самой главной опочивальней прослыла ПЛК — православно-лютеранско-католическая. Отказываясь от неточных синонимов, он так и называл ее. Стены помещения украшали виды городских кладбищ, кирх и соборов. Для контраста там висели две тарелки с изображениями еврейских могил, но зато отсутствовал малейший намек на среднеазиатские надгробия. Эти намеки —  довольно приличную коллекцию изображений — Косидовский собирался поместить в одну из мусульманских спален, но про них забыл, а потом отставил намерение. Не все связывалось воедино. Слишком не похожи тюрки на семитов-арабов.  Им бы подошел ламаизм. Гармония выше всего! Даже Испания выпала из романского угла, а затем — из европейского мира. То в ней проступает мавританское, то южноамериканское-индейское.

   Косидовский собирал чертежи подвальных помещений и подземных коммуникаций, принадлежащих монастырям, духовным училищам, храмам и кладбищам. Особо его интересовали кладбища и склепы. Но главным пунктиком Косидовского были подземные ходы. Говорить о них он мог часами. Он знал подземные ходы на кладбищах великих и малых городов, туннели, соединяющие кладбища с храмами и реками. Вот одна из карт, а на ней — подвалы Томского женского епархиального училища — неофициального института благородных девиц. Ныне в здании — Военно-медицинкий институт… От подвалов училища идут широкие подземные дороги, по которым купцы на лихих бричках некогда увозили развлекаться обучающихся благонравию девиц. А на этой карте — туннели под кладбищем города Козлова, сейчас Мичуринска. Один из туннелей ведет в кладовую, в которой до сих пор хранятся спрятанные от большевиков церковные ценности. Впрочем, подобными ценностями и кладами, в отличие от ценных бумаг, Косидовский совершенно не интересовался. Важнее просто вдохновение. Павел Косидовский специально рассматривал чертежи склепов и подземелий перед сном с тем, чтобы они ему приснились. На столике у изголовья Павел раскладывал шанцевый инструмент, веревки, фонари, свечи, масляные лампы. На стене висела черная накидка домино и военная плащ-палатка, а также масса ключей от старинных замков...   

       

  Спонтанно Косидовский переключался и на цивильные подземелья. Изучая их, он обычно напевал себе под нос песню на слова Языкова:

 

         Нелюдимо наше море,

         День и ночь шумит оно.

         В роковом его просторе

         Много бед затаено.

 

 

   Изучал цивильные подземелья Павел Косидовский опять с целью стимулирования необычных сновидений. Но чаще Косидовскому нравилось, когда духозрение появлялось само собой без всяких просьб и уговоров, когда сливалось с рутинной жизнью и оказывались ее продолжением. Скажем, подземный ход между главным зданием университета (бывшего во время оно имени Жданова) и Академией художеств существовал в пространстве сновидений давным-давно. По нему вроде бы вагоны-электрокары бегали... Но в том, не всем известном мире, Академия наук и Зоологический музей отодвинулись от университета на несколько километров. И пешком здесь никто не передвигался.

   А на Петроградской стороне в том же таинственном мире вдруг народилось с десяток станций метро (где им места хватило!), а Горьковская там называлась "Станция Мира" — не "Площадь мира" и не "Улица мира", а без намека на оговорки, как слышится, так пишется, стеклянно-чугунно-каменно — "Станция Мира". А перед ней — не парк, а длинное небоскребоподобное сооружение, несколько сходное фасадом со зданием ООН. Обойти его кругом стоило великого труда. А вокруг него — киоски, киоски... Ночью от них идет призрачноватый свет. Торговцы этих точек упрямо не подключаются к городской сети, а пользуются свечами и аккумуляторами.

 Более интересные кунштюки скрывала улица Профессора Попова. Конечно, действовало подземное сообщение между Попова, 4 и Попова, 14, но еще ничего особенного. Дикое, странное, убийственное заключалось в том, что через дыры в естественных плетнях и каменных заборах, через скверики со скамеечками, через живописные уголки и уютные дворики проходил ход надземный! Целые куски пространства, выдранные из Ботанического сада, нанизывались на узкую тропинку, как на шампур… Многое там светило и дышало. Там можно жить и слушать птиц, там эпоху назад полагалось целоваться с третьекурсницами и подобно призраку растекаться по древу. Собираясь туда, не обязательно менять хаки на штатское. А собственно дикое, странное, убийственное: надземная тропа не пересекала поло­женный по карте проспект Медиков! Мир ломался и летел к черту. Проспект Медиков аннулировался как ненужный и неправильный, а страшная разлапистая громада Полиграфмаша испарялась...   

  В букете необычных снов главенствовали не они сами, а различные мелочи-зацепки, оттенки красок, запахи. Кому ныне могут сниться запахи? Неизбежимо возникали пунктиры, хрупкие мостики между различными мирами. Только по ним естественным образом толковались и перетолковывались сновидения.

 

2

 

   На верхнем этаже грохнуло. Косидовский усмехнулся. Усеердствует Мотоустя. Заявилась с корабля на бал. Типичный шизоид. Однажды даже вознамерилась убирать резиденцию восьмого марта. Надеялась перехватить лишнюю тысячу долларов? И на Измайловский проспект в тот же день поехала. Туда, разумеется, не пустили.  У нее с мозгами не совсем. Отчего не выставили с теплых мест?

Павел наморщил лоб: "Забыл, почему она Мотоустя, если зовут Клара?" Похоже, из-за фамилии. Клара Устьянцева, а "мото" оттого, что до нынешней своей "Оки" разъезжала на мотороллере. Доброжелатели подарили новую "Оку", дескать, не трещи и зря собак не дразни. Ну и Мотоустя!.. Рост — сто пятьдесят пять сантиметров. Масса — сто тридцать килограммов. А сложилось у нее так уже лет в пятнадцать. Получается, теперь деле хорошо форму держит. А мебель перемещает лучше иного тяжелоатлета. Кровати никогда не двигает, а хватает за середину, поднимает и переносит. Беречь полы кто-то научил хорошенько! Хи-хи! При эдакой корпуленции совершила сто семнадцать прыжков с парашютом... Трижды в течение сорока минут управляла самолетом АН-2. Три часа полетного времени записали. Но в военное летное училище не приняли и космонавтом (фью!), как мечтала, не стала. И летным техником или инженером не сподобилась стать. Помешала нелепая историйка замоскворецкая... Проучилась даже пару семестров в авиационном, но выгнали из-за высшей математики. Взы­грал знак интеграла — буква "S", не пустила в космос... Тайное в этом есть. Непрерывная неровность, нервность. Перемычка посреди знака доллара... Будет ездить на лошади, если опять начнет комплексы наружу выставлять. Косидовский не мог остановиться. За мыслью шла другая мысль, но опять не та, а нужная мысль пряталась где-то на заднем плане, словно за кулисами. Кругом сплошная интерференция. Всякий человеческий тип не существует в отдельности, но прыжком переходит в другой. Сразу, не постепенно! Без промежутков… И здесь перед ним мелькнула картинка.

 

 

 

   — Ну да! — сказала в тот приснопамятный момент Элеонора, бросив стокилограммовую штангу. — Ваши жены — пушки заряжены. А вы ищете тех, кто верит и ждет. Нашли дурочек! С каких щей я ни с того ни с сего должна лететь на Курилы или в Чуркистан?

   — И что предлагаешь? — делая вид, будто все нормально, спрашивал Павел ("Хорошо еще, не культуристка").

   — А выхода у тебя два: либо комиссоваться, либо определиться лакеем в одну из академий.

   — Почему лакеем?

   — А в военных академиях лакеи — те, кто в чине ниже майорского. Должен кто-то за полковников носить указку, раскладывать наглядные пособия.   

 

   "А требуется ли мне чрезмерно умная спутница жизни?" Пятый курс топографического многим развязал руки, позволил разжиться на всякий пожарный лишними кандидатками в жены. С полдюжины набитых студенточками вузов слились в одно, одни факультеты растворились в других. Шагает переодетый в штатское Павел по набережной Макарова — знает, универсанты терпеть не могут курсантов, да сами по себе курсанты-недоофицеры глядятся подчеркнуто желторотыми, аж желторотее смотрящихся молодцами суворовцев, — эх, недорабатывали здорово военные дизайнеры, — а вместо филфака ноги приносят к психфаку, уже и туда на подозрительной психической почве…

  Тогда Косидовский еще не представлял нужное и запасался новыми вариантами. Но Павел знал: души нет... Точнее, он уверился: душа отсутствует лично у него, а потому везде и повсюду искал объект, который бы ее заменял. Да, на Курилы он не поехал, а комиссовался, только пробыв два года адъюнктом. Выдержал паузу с чужой подачи, заодно и душу нашел, которая несколько лет ходила туда-сюда, оживляла мертвое житейское пространство... По молодости он не ведал: у тургеневских девушек есть тенденция превращаться в своих антиподов — тургеневских женщин. Единственный шанс избежать подобного несовместимого с жизнью апперкота — выбирать заведомо эмансипированных, но Россия — не Париж и не Нью-Йорк; в Русландии они корявы: либо штанги поднимают, либо имеют вместо сердца пламенный мотороллер.

   Вот-вот. Косидовский пытался толковать и сновидения, и обычные события. Для кого-то сновидения покажутся тренировкой перед чем-то. Истолкованию событий Павел учился не по учебникам. Особенное зрение у него открылось, когда он числился еще школьником. Кое-что стало ясным — и присниться не могло.   

  В те особые времена — "Существовали ли они? Чересполосица в памяти: местами шло твердо-резкое, тугоплавкое, местами — мякинно-воздушное, бесформенное!" — сосед и соученик Косидовского, Синельников, восемь раз ломал правую руку. Семь раз подобное происходило при одинаковых обстоятельствах: на Синельникова налетал мотоциклист, но один раз это случилось на легкой атлетике после несанкционированного прыжка в высоту перекатом. Прошло несколько лет с тех пор, как Косидовский-школьник перестал изобретать электрические вечные двигатели, а заодно — верить в Буратино, Карлсона и тому подобных персонажей. Сколько ни строгай полено, человечек из него не возникнет. Не всякому, увы, дано простейшее осмыслить. Внезапно освободившийся от суеверий и нелепых сказочек обостренный ум Косидовского озадачился совпадениями. Вначале, Павел подумал: многократный второгодник и фантазер Синельников врет. Косидовский опросил всех, кого отыскал, и даже, прикинувшись полномочным посланником директора школы, познакомился со старшей медсестрой хирургического отделения, в которое периодически попадал несчастный, и с ужасом понял: "Вранья нет!" Но ужаснулся здесь не Косидовский, а его логический ум. И таки была, была прозаическая разгадка совпадений. Оказывалось: третьегодник Синель­ников — класс-то был не с литерой "А", по свято-советскому уголовному принципу, вечно туда совали отпетых и переростков для отягощения кармы остальных — не хочет учиться, вернее, боится занятий. Глубоко спрятанная сила, которая не хотела пребывать в мерзком казенном заведении, пыталась убить живой объект, в котором сидела. Ей удавалось хорошо управлять ногами. Однако другая сила, ей противоположная, держала под контролем правую руку, и, жертвуя ею, спасала объект. И кроме скрытых сил: есть закон причины, а есть закон повторения волны… Закон волны сильнее всего!

   Сейчас Косидовский, покуривая кальян, размышлял. Он пытался найти связи между странностями и особенностями, которыми его наделили природа или судьба. "Природа ли? — думал Косидовский. — Судьба ли?" По всему виделось: не природа, не судьба, а случай. Ведь знал Павел тот день и те часы, пенял на них, да потом многое потерял в воспоминаниях, сбился. Разное происходило: первое, второе, третье. Почти в одни и те же минуты. Но что-то из трех и стало причиной. И проклюнулась эта причина, когда Косидовскому исполнилось лет восемь, а не тогда, когда он уговорил богатых интендантов перекупить интересненькие акции и принял над несведущими в ценных бумагах старшими офицерами неофициальное командование...

 

 

 

3

 

   Косидовский вспомнил себя, школьника младших классов, ту доисторическую зиму, деревянный дом и лицо старшей сестры Светы именно той зимой... Сестра стояла на крыльце и смотрела на черную собачку с белым хвостом, бегающую туда-сюда по слежавшемуся снегу.

   — У Розки будут щенки, — уточнила Света.

   Эта фраза повисла подобно умершей возможности, памятнику пустоте. События наступили на пуп самим себе: ощениться Розке не удалось. В январе или в феврале, раскидав сугроб и устроив под оградой лаз, в сад проникла чужая желтая собака. Она искусала Розку. Розка носилась по снегу, оставляя кровавые следы. Вскоре раны затянулись, о происшествии почти забыли.

   Наступила весна, сошел снег. Правда, о щенках уже не приходилось говорить. В остальном Розка вела себя вполне обычно. И вдруг в конце апреля она набросилась на соседку Ираиду и прокусила ей сапог. 

   На следующий день в дом притаранился высокий и корпулентный врач, Максим Давыдович. Он для приличия порасспрашивал жителей о том о сем. Всякий удивлялся. Никто не понимал, чего этот благородный ветеран добивается. Потом Максим Давыдович побеседовал с каждым в отдельности, вопросы он задавал престранные: "Что сегодня ели?", "Вы ели суп, а из чего он сделан?", "Какой сейчас идет месяц?", "А не напомните вы мне, какое число будет завтра?", "А день недели какой?", "А не целовались ли вы с Розкой?", "А не приходилось ли ее гладить?" Затем врач прописал всем уколы от бешенства, снял очки и удалился.

  Собаку больше не отвязывали. Она лежала в конуре и молча глядела оттуда затравленным взглядом. Изредка высовывалась и молча смотрела на звездное небо, искала-высматривала в нем ответственного за свою судьбу. Розка, наверное, чувствовала: очень скоро, когда она не будет здесь лежать, ее теплый и уютный домик оттащат веревками дальше от сараев, польют бензином и подожгут... И над землей появится огонь и высокий столб дыма. Дым повалит в одну сторону, потом в другую, а затем сосредоточится и устремится в неизведан­ное.

   Павел думал: «Зачем я сказал доктору: "За день до того, как Розка стала кусаться, гладил ее по шерсти"?  Он и прописал тридцать дурацких уколов! А если один из них некачественный? Например, с примесью наподобие прионов? Но уколов-то сделано пятнадцать, а не тридцать! В этом дело? Или в третьем?»

   И вспомнил Павел точку сборки — "знаменательный" урок во втором классе. Что тогда было? Чистописание? Арифметика? Русский? Но не иное! Объясняла учительница. Объясняла, будто птица пела. Разгуливала по классу в своем расшитом облегающем талию светло-си­нем джемпере а ля венгерка. Падающий от окна свет зажигал на нем золотые блестки. Сполохи ходили по стенам, словно от жар-птицы… Что говорил вид преподавательницы и движения? Наверное, хотела в собственный рот посмотреть и в зеркало оглядеться! Так красовалась! Так увлекалась! Смотрите, дети, какая есть я — ваша учительница, хорошая и пригожая, и как говорить красиво умею! Вот оно — зрелище перед вами. Похожее никогда в жизни не встретите! Наслаждайтесь, пока есть возможность! Потом до пенсии будете меня вспоминать, да и на пенсии раз-другой вспомнится. Блеск! Блеск! Вы бы посмотрели на пердючку-каргу или на невротическую уродину в параллельных классах. Сравните! Сравните! Повезло вам, дети, со мной! Или вы предпочитаете тех клуш и матрешек, которые за стеной других учат?      

  Много прозвищ дали преподавательнице. Одно из них — Жар-птица…

   Оля, с которой Павел сидел за одной партой, быстро вырезала из бумаги крохотные цветки сирени натуральной величины. Вырезала она маникюрными ножницами пятилепестковый цветок, улыбнулась и похвасталась. А Павел у нее переспросил. Она ответила — и пошло. Обычный разговор. Да тут петухом выскочила учительница: "Ах ты, сволочь! Разговорчики во время объяснения устраиваешь!". Схватила учительница чье-то портмоне, набитое чем-то тяжеленным (Кафельные плитки, наверное, там лежали. Может, портмоне Козырева? Козырев каждое утро крал по заданию отца со стройки десяток-другой штук кафельной плитки, а потом — не возвращаться же! — нес это добро в школу.), и принялась молотить им Павла по голове: "Ах ты, сволочь! Бестолочь! Бестолочь разтускaя! Сволочь уповскaя!" А произношение! Произношение! Всякий раз, когда Жар-птица злилась, становилось оно, как у клуш и матрешек, что в параллельных классах — ученики не находили себе места от стыда, потупляли глаза… Ударила Жар-птица раз пятнадцать в истероидном сне без сна. С катушек полетела преподавательница. Совсем жареной стала. Ну и дело! Уколов сделали штук пятнадцать, а теперь ударов — пятнадцать! Зло упало с неба? Чье это задание? Задание кого-то свыше? Почуял тогда Павел крепкий запах гудрона, но не носом унюхал, почувствовал верхней частью головы, точнее, верхушкой мозга... Аналогично транзисторный триод со срезанной крышкой осязает  горячий свет стоваттной лампы и превращается в датчик. Никогда в жизни такого ощущения еще не испытывал. Лопнули, наверное, в мозгу мелкие кровеносные сосуды и попала сыворотка от бешенства туда, куда проникнуть не могла по природе вещей, а вернее, проникла не сыворотка, а неизвестное вещество, которое ее загрязняло… Раскладку эту Павел сразу угадал, хотя и не всё в ней понял.

 

 

   На следующий день у Косидовского сильно поднялась температура, голова разболелась, и он не поспел на утренник с построением, речами и концертом. За нарушение объявила учительница Павлу строгий выговор с занесением (или с записыванием — вспомнить слож­но, наверное, в конец журнала), но Павлу уже было наплевать. Он старался с той поры вообще на утренники, собрания, соревнования, демонстрации, сборы металлолома и прочие общеполезные мероприятия не ходить. Автоматически стал антиобщественным элементом, эгоистом и "частным капиталистом". Именно так его и назвали после отказа сдать в макулатуру хранившиеся в сарае подшивки старых журналов. А еще его без всякой основы обзывали словом "Чичиков". Наверное, оттого, что у гоголевского героя то же имя. Но дело не в другом. Почему-то Павел изредка принимался говорить невпопад. Иногда даже рассеянность стал проявлять, а из отличника превратился в хорошиста. А почерк-то! Почерк! Забыл начисто Павел чистописание, а ведь до того считался каллиграфом! 

 

  Та ли то главная причина или иная — неясно. Но основание возникло. И посыпались странные следствия, что обыкновенные связи сущего разъехались, раздвинулись, и стал Павел жить по иным, чем обычные люди, законам. И интересно, и жалко убегающего времени, потери сил на дополнительное трение, которое другим и не снилось. Творилось же с Синельниковым необычное, и с Павлом Косидовским оно творилось, но по-другому.

   

   А теперь? Сверхобострилось восприятие! Будто опять ему грязную сыворотку от бешенства в брюшину закачали и пятнадцать ударов паровым молотом по голове нанесли! Повторяется жизнь, повторяется!

    

  Задумался Косидовский, в себя пришел, выяснилось: не там он. Не то ему видится, не то снится. Да уж подземные ходы! Ими изрыт шар земной насквозь. Люди живут не на поверхности, а во всем объеме Земли! На поверхности — только пустые отображения! Платоновский кинотеатр! "Где мантия? Где магма? Где железное магнитное ядро?" — воскликнул про себя Павел Косидовский. И оказалось, ничего этого нет. Открылся другой срез незримого. "Зачем так глупо, так неинтересно! Лучше до Марса пешком! И Луна рядом, а здесь ныряй в глубины, — досадливо думал Павел. — Что написано на роду... А дальше? Ведь дальше в рифму должно быть. Или без нее? ...написано на роду, то...  тому...  Не вспомнить. И провалился Косидовский еще глубже и, проваливаясь, зрел округу насквозь, и представляемое, и случайно подставляемое. Уходящие свистящие пространства словно бы и не исчезали, а оставались в поле досягаемости. Ахнул Косидовский, — и земной шар у него в голове, геополитика и заполитика, зоополитика и замполитика. Вот они тяги, шестерни, кремальеры, верньеры, рычаги и кнопки…   

  "Нажать, нужно обязательно нажать! — неслись мысли в голове Павла. — Отчего не нажать?! Не воспользоваться возможностью?! Но те ли рычаги, те ли кнопки? Ух бы, сейчас нажал, многое переменил, перевернул! А тут они, тут они! Подлинные! Прямо сейчас нажать и нажать не рукой, а мыслью! Как нажмешь — так и будет!"

   И принялся Косидовский нажимать на проступающие сквозь туман пульсирующие кнопки-окончания, давить огромные артерии, переключать нефтепроводы, газопроводы, переносить дороги, переводить морские и воздушные пути, изменять ход истории. "Надо ведь табакерка! Надо ведь музыкальная шкатулка! Всё различимо! И пофигизм везде! До всего легко дотянуться! Вперед! Вперед! Тянуть тяги! Вращать маховики! Переменять связи! Переключать сигналы!"

    

     Уф! Обзор пропадает. Но хватит дел и видений. Остановить их? Не удается. Вылететь наверх? Получается. А почему летишь вверх — неизвестно. Но мир не тот, не тот. Не могут существовать на эти шхеры, поры, пустотные пещеры. И главное: неощутим сам для себя… А для других?

 

  А на поверхности Земли? Уже нельзя рисоваться в трехстах местах одновременно. Первый, кого удалось найти наверху, был владелец Евразии. Во дворике вдали от магистралей…

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

   Владелец Евразии похож на китайца, но у него — светлые волосы и светло-серые глаза. Его левое ухо больше, чем правое. Он житель Харбина. Любой сильный мира сего, сумевший прикоснуться к одежде или коже владельца Евразии, имеет право неограниченной власти. На целых тридцать шесть часов! Правда, никто не ведает об этом.

 

  ("На черта мне теперь власть!" – помимо воли произнес Косидовский.)    

 

   Вторым найденным стал владелец Африки. Владелец Африки немощен и дряхл. Восемьдесят три года назад он покинул Эфиопию и поселился в Тунисе. Во избежание смуты не нужно никому называть его селение. О существовании владельца Африки узнали дельцы из ЮАР. Они давно используют знакомство с ним в своекорыстных целях…

  ("Преотлично!  Разве мумба-юмба дохнут от СПИДа!" И порядок этот не отменяем! В чём и загвоздка!)

   

  Полет — перелет! Опять под землей перелет. И вот — Австралия! Владетель Австралии, наоборот, молод. Ему не исполнилось и четырех лет. Он — уравновешенный, подающий надежды ребенок.

   

   ("Короткие штанишки? Да нет! Обойдется и без напарника!")

 

   И вот — владелец Антарктиды...

 

  Владельца Антарктиды зовут Пuнгвин. Он высок и толст. По обыкновению Пuнгвин прячет тело жирное в утесах... ("Что? Что? —  пронеслось в голове Косидовского. — Слишком опера знакомая!") Глупый Пuнгвин очень боится... иногда по ошибке залетающего за южный полярный круг Буревестника.

 

   ("Розыгрыш? Ан, оказывается, нет! Это не у Максима Горького списано, но молодой ницшеанец, подраненный Алеша Пешков, после попытки застрелиться, прохлаждался в тех же неизменных эмпиреях вечности, а пережитое там — описал". Не будь злостного житомирского саботажника — Короленко, вышел бы Пешков в дамки символизма, сиял бы славой русского Лотреамона...)

 

  Наконец вакансия... Америка до сих пор без владельца. Наиболее подходящие для этой латифундии индейцы не дожили до наших дней.

    

  ("Америка?? – начал соображать Косидовский. – Не желаю Америки!! Через полтораста лет не отличишь Северную и Южную от Центральной! О-о, будет кофе с молоком и текилой!

 

                                                                  

 

 

Контроль:

контрольный

 

   ...утром дорогу перед капотом перебежала кошка. Правда, не черная, а рыжая. И не кошка, а, судя по здоровенной морде, кот.

   Кто бы это мог быть? Да известно, кто! Никто иной! И вспоминать не хочется! Он, скотиняка, опупел! Но связываться не буду. Лучше отрежу ему что-нибудь. "Но нет! У него особая статья есть… На гул! На хул!" — скажем дружно! Пока скромненько сделаю вид, будто предупреждаю... Ах, ты! Еще и управделами заболел… Руководителя администрации не будет... Везет коту толстомордому! Гляди, меня на троне сменит, паразит! И щелкнуть по носу нельзя. А ведь из-за него неразберихи-несварихи пошли. То с перьями, то с проводами-тру­бами, то — с  маразмой-протоплазмой... В перьевой стране с перьями в сорока четырех субъектах федерации замороки.

   Почему в Европе проблем нет? А ведь от нас сосет! Яволь! В ГДР торфом топили — и ничего, часто без водяных трубок и котелков. И все равно — орднунг унд штрэнгэ дисциплин! И вовсе не оттого, что каждому бесплатно по четверти стакана штази наливали…

 

   А ели восточные немцы мало. Зато пили как следует. Цум воль — прозит. Цум воль унд цум воль. Хорошо нацумволивались, а схрумкивали за вечер только пару бонбонок. Вот тебе, бабушка, "После первой не закусываю"! Это лишь русские жорики-швайнкопфы просекают, в чём соль эпизода из "Судьбы человека".

 

   Пробежал взглядом выделенное разными фломастерами. Сегодня больше заинтересовали "плохие" фломастеры. Не иначе рыжий досадил. До чего стервецы дошли! А вчера зачем шнягу показывали по тому каналу!? Собаки! Собаки! Куда их? Предыдущий многое позволял. А что получил? Не тот винегрет! Гагаке лапчатому, гагаке хрустальному было мало. В небеса воспарил, трамплины начал строить, мосты… Собирался небо замостить. Чуть-чуть крыльев и фантазии не хватило. А на земле подобно танку себя вел... И пришлось его немного перемостить. Он не понял. Не все понял.

 

  Плюс другое вспомнилось. Еще как вспомнилось — насквозь прошило. И тут же провернулись в голове затверженные с детства формулы: "Заткнуть фонтаны! Убрать раздолбаев!". А иначе? Раздолбаев никто не сеет, не жнет, они сами родятся. Прореживать надо, отрезать и просеивать. Богатство и мощь придут из пустоты. По академику Зельдовичу. 

   И вооще: всякий сверчок знай свой шесток. Неча вы-со-вы-ва-ца кому не положено. Но когда по штату надо будет ушки, рожки или серебряные, хоть и глиняные копытца продемонстрировать — тогда мы скажем, тогда мы покажем, заставим высунуться, пусть даже головы и ноги при этом сбреет... Орднунг должен быть.

 

 

   Раздался звонок по внутреннему телефону.

   — Я слушаю.

   — Проделали анализ посылки с пачками чая.

   — Ну, и?

   — Токсичного не обнаружили. Но присутствует постороннее вещество. Возможно, думали напугать.

   — Напомните, кто отправил посылку.      

   — Отправили с почтового отделения на Комсомольской площади. Некто Петров А. В. Много у нас Петровых, а здесь, скорее, вообще не москвич. Корпус ящика чрезвычайно тяжелый. Будто специально подбирали, чтобы не отсылать бандеролью и не предъявлять документы. Содержание приложенной записки помните?   

    — Мне говорили. "Очень хороший чай, прямо кремлевский". Верно? 

   — Так и было. А чай лучше никому не отдавать, как вы намекали, а уничтожить. Проще говоря, сжечь. Будет надежнее.

  — Поступайте по ситуации, — он положил трубку и начал бормотать слова заклинания: "Живый в помощи вышняго, в крове Бога небеснаго водворится; речет Господеви: …Бог мой, и уповаю на Няго".

 

  Дела! А здесь (он передернул плечами) опять отловили снайперов. Откуда чертяки берутся? Весь народ за меня. Будь халатный Горби на одну двадцатую я — сейчас находились бы в раю. Ха-ха! Надеюсь, в земном раю… А почему, и правда, не выпить чаю? В горле пересохло. А может, лучше подсушить поц-затычки между Ленобластью и Кенигсбергом? Не теперь! Пока пару пробных фраз брошу — пусть журналюги разбираются, развивают умственные способности. Но буду Генсеком — высушу. Правда, тогда шахты и бухты начнут иссякать сами… Ладно! Лишь появится недостаток спирта и угля и булки на деревьях кончатся... Начну с затычек, а не с Европы. Главное, предлог бы нашелся.

 

КБ-7

 

 Обернулось иначе. Пещный не оказался в глупом двусмысленном положении Тургенева или Маяковского. Надя работала на всемирно известном ракетном заводе имени Столешникова, часто пропадала там сутками, дежурила ночами. Она каким-то образом достала Пещному пластиковую карту. На пластике Дмитрий увидел свою фотографию, а рядом — чужую фамилию: Мандро... Показывать паспорт никому не понадобилось. И Пещный превратился в секретного любовника секретного работника на суперизвестном секретном заводе в одном из московских городов-спутников.

   На тамошней овощебазе Пещный без документов устроился экспедитором в абхазскую фирму. Фирма занималась отнюдь не овощами, работала круглосуточно и без выходных дней. В любое время Пещный приезжал к абхазам. Рядом с металлическим сараем обычно стояли с включенными двигателями два-три десятка разномастных грузовиков. Пещный выбирал водителя-халтурщика, загружал товар и рисовал ластиками автомобильных протекторов хитрую загогулину на теле Москвы. Работал сиим макаром Дмитрий с пятого на десятое, но ухитрялся при этом заработать раз в семь больше, нежели Наденька и ее муж вместе взятые. 

    

   Прошло два года. Пещный — уже не на краю гнезда, он чувствовал себя вне его. Пусть Боренька соглашался чуть ли не на роль камердинера, пусть в распоряжении Пещного — с полдюжины свободных помещений ракетного завода... Началось с того, что Дмитрий стал терять сон. Три часа сна в сутки, два, один — и наконец Пещный разучился спать вообще. Странно, но его сексуальные способности резко усилились при таком обороте вещей. Зато восприятие мира стало ослабевать, удовлетворенность жизнью — падать. Приходил срок возвращения в Петербург. Как быть? Бросать Надю Пещный не собирался, невозможно придраться к ней, а в самом Дмитрии начисто отсутствовал внутренний зверь, вызывающий спасительные скандалы, толкающий события к развязке.

 

  Одним распрекрасным утром Пещный шел по бесконечному заводскому двору между длинным приземистым бараком и двумя высотными сооружениями, сверху донизу покрытыми брезентом. Неожиданно на Дмитрия выехал луноход. Серебристая машина медленно ползла по асфальту. Луноход остановился, к нему подошли два инженера и стали регулировать его башню. Раздалось визжание шин, к аппарату подрулил джип охраны. Пещный знал: этот автомобиль — не меньший уникум, чем луноход. Его изготовили не в Ульяновске и не в Нижнем Новгороде. Несерийный джип сварганили на КЗКТ — Курганском заводе колесных тягачей в пик перестроечного простоя. Из экспериментальной машины вылез пожилой человек в штатском, коснулся рукой нержавеющего корпуса лунохода и принялся сухо и беззвучно рыдать. Видимо, пристроенный в охране заслуженный отставник оплакивал конец космической эры. Да! Луноход подчистят, подправят и отправят на третьестепенную выставку, но никогда эта серебристая штучка не коснется поверхности другой планеты: ни Луны, ни Марса, ни Венеры. И другие подобные аппараты также туда не спустятся. Мир других планет для России закрылся.

 


 

 

 

 

 

 

 

Продолжение эффекта № 1,

ювенильного,

плюс эффект № 13

 

1

 

  Константин упек сыночка в военно-патриотический лагерь "Феникс". Лагерь находился далеко. В Лодейнопольском районе. Когда автобусы с детьми отъехали, папаша узнал: славный лагерь предназначен для трудновоспитуемых подростков и слегка похож на колонию для несовершеннолетних преступников. Что делать? Поворотливостью, разворотливостью Константин не отличался. А поскольку давать отбой поздновато, он для успокоения произнес: "Ad augustra per angusta. Лучше этот лагерь, чем психиатрическая лечебница, в которую загремела мамаша".   

                                  

  В лагере Валик почти сразу получил кличку. Никому не спалось в новом, пахнущем краской лагерном корпусе. Вначале потихоньку переговаривались сосед с соседом. Затем стали делиться байками и страшными историями уже для всех. Историйки не первой свежести: "В черном-пречерном лесе стоял черный-пречерный дом, в черном-пречерном доме был черный-пречерный стол" и так далее. Очередности в порядке рассказывания — никакой. И вдруг к Валику пристал сосед:

— Расскажи страшную историю!

 — Расскажи историю, — повторил другой сосед.

 — Расскажи, расскажи, — загалдели кругом.

   И невпопад Валик выпалил:

 — Расскажи, расскажи…, а почему не покажи?

 — А ты покажи, покажи, — иронично заметил сосед.

 — Покажи! Покажи! — дружно повторил общий хор.

 Отступать некуда. Торопила деликатная двусмысленность ситуации.

 

   — Кири-кири! — крикнул Валик в пустоту и стал сверлить ее взглядом.

   И тут же пустота сгустилась, зашевелилась, из нее высунулось непонятное существо, существо, которое может жить только в кошмарных сновидениях.

   — Ай! — донесся чей-то напуганный голос.

   — Вай! — передразнил трусишку Валик, и Кири-Кири исчез.

  Промелькнувший призрак произвел колоссальное впечатление на публику. И Валик стал почтительно именоваться Гарри Поттером.

 

2

 

   Игры в лагере обычно начинались из-под палки, по расписанию и под присмотром. Других развлечений почти не оказывалось. А те, что возникали сами собой, были очень смешными или совершенно запретными. Они могли быть разве у обитателей психиатрического интерната или у зэков. Одно из развлечений — поход к деревенскому ларьку. Серый сумрачный ларек стоял у перекрестка двух дорог, но продавцы предпочитали в хорошую погоду в нем не прятаться — слишком воняло от товара. Они выносили столик на улицу и торговали с него. Приличные продукты трудно увидеть. По словам девушки-продавца, ассортимент как во времена Горбачева, но качество всего гораздо хуже. Словно бы ничего и не менялось. Бросались в глаза малоаппетитные банки с зелеными помидорами, пахнущий вином перебродивший инжир в пачках, отдающие дрожжами токсичные плавленые сырки из одной глубоко уважаемой и особо любимой эсэнговой республики; высились стопки давно пропавших сигарет "Прима" и гниловатых папирос "Север"; громоздились бутылки с иностран­ным подсолнечным маслом. "Рехнулись иностранцы на подсолнечном масле! Поджарить бы их на нем! — говаривал старший вожатый. — Во всякую больную точку мира посылают! Кому такая гуманитарная помощь нужна? А ведь продаваемое вокруг — и есть помощь чеченцам, на которой кто-то наживается".

 

 

   Куда-то проваливались сникерсы и жвачки. В чем дело? Деревенские жители заранее узнавали о привозе нового товара и в тот же день его скупали, а тарахтящая "Татра" подвозила продукты только в дни выдачи денег в колхозе. Юным бойцам детского военного лагеря "Феникс" строго запрещалось покупать сникерсы, марсы и прочую непатриотичную продукцию. Рекомендовались отечественные шоколадные изделия фабрики имени Крупской. Но они в сельпо не поступали. Валик об этом не жалел, вспоминал лицо своей бабушки — Вероники Калиновны — ленинградский балет и петербургский шоколад вызывали у нее приступы ревматизма.

 

 

   Настоящий Гарик, то есть Гарик Лысенков, и Гарик Поттер, то есть Валик, подошли к лотку. Поттер обратил внимание на большой дефицит: два сорта какао. А чистое, незамутненное наполнителями какао не найдешь и в городе. Всё его, по мнению папаши, норовят сразу же пустить на шоколад — так выгоднее. Мальчики подошли ближе и под насмешливым взглядом продавца осмотрели и обнюхали пачки. Одно какао было прибалтийское, другое — отечественное. От прибалтийского пахло плесенью, а от отечественного — ванилином. Гарик Поттер, то есть Валик, не удержался от хохмы:

   — А какое какао лучше: отдающее плесенью, или пахнущее ванилином?   

   Хохма не удалась. Продавец ответила равнодушным голосом:

   — Оба одинаково плесневелые. Просто в одном плесень забита ароматом. Но какао с ванилином, для печенки вреднее.

   — Почему? — еще надеясь на удачу с хохмой, спросил Поттер.

   Продавец опять равнодушно ответила:

   — В нем не один яд, а два.                                    

 

    

   От страдания, от скуки, из-за отсутствия на лотке халвы или чего-то подобного, пацаны купили прибалтийское какао. Валик тут же вскрыл пачку и лизнул:

   — Отчего какао сладкое и светлое? Есть надписи на русском. На пачке не напечатано, что туда положен сахар и сухое молоко...

   — Важность! — пробурчала продавец. — А если здесь не какао, а отходы шоколадного производства. Смели с пола и нафасовали, а дураки купили.

   — Поэтому на зубах скрипит! — нашла эврика на Валика. — Кроме сахарного песка, там еще и обычный! Отчего через границу такое пропустили?!

   — Не песок там, а цемент натуральный. И кто вам сказал — из-за границы? Может, и правда там вредительство или тамошние русские по стародавней привычке свинячат… Но не думаю. А если у нас насыпали, а пачки в типографии заказали? А документы, конечно, на­стоящие, от прибалтийской партии, которую в Москву услали.

   — Вот волшебство! — восхитился Поттер. — Все знаете!? Вы фея?

   — Фея! Фея! Но не я, а наша деревня. Купила у меня баба Маруся макароны с сушеной мышкой — через час о том дошел слух и в дома за озером. Потому и какао с цементом до вас лежало нетронутым.   

   — А зачем вы его продали?

   — А зачем вы купили? Не я ли предупреждала — оно плесневелое? Эх, Поттер, Поттер! Плохой ты чародей. А у нас уши развесили: английский волшебник живет в лагере!

   — А в действительности английский шпион Джеймс Бонд! — сострил до того молчавший настоящий Гарик. — Он у нас с орденом Пеникса знается!

   — Матом ругаешься?!

   — Не ругаюсь я! У него и пеникс еще не вырос.

 

 

3

 

   Особо важным средством воспитания в лагере считалась песня. Новых песен никто не написал. Поэтому использовали старые. Правда, веселенькую песенку со словами: "Взвейтесь кострами, синие ночи" никого петь не заставляли. Боялись, как бы кто кому не донес, да как бы чего не вышло. Зато "Ночи" по три-четыре раза в неделю доносились из динамиков. Вырезать их из готовых сборников даже не собирались. Да и кто бы бесплатно взял на себя труд?

   Стингов, Zemfir, разную металлику полагалось слушать тайком, но подобным маревом никто, кроме младших вожатых, не увлекался. Странная расслабляющая и сладенькая попса, которую слушали на ночь через наушники, бесспорно, не имела ничего общего с металлом.

   Многие официальные песенки перекочевали в лагерь из министерства обороны. Они — для хождения строем и не заводили никого. Может, оттого, что их исполняли в записях только взрослые голоса. Из старых пионерских чаще заставляли петь "Орленка" и песню на слова Александра Жарова о барабанщике — "Барабашке" — упрямо поправляли скауты. Обе песни воспринимались чрезвычайно мистично, не хуже "Белокрылого ангела"... Кто такой Орленок, который должен взмахнуть опереньем — именно опереньем, а не крыльями! — кто такие враги, которые называли Орленка орлом, не знали ни подростки, ни их вожатые. А дети, благо, никогда не спрашивали. Самым таинственным казался текст о барабашке. Барабашка-барабанщик выглядел настоящим коммунистическим призраком, шагающим по городу: "Будет полдень хлопотливый и шумящий, звон трамваев и людской водоворот, ты увидишь, ты услышишь, как веселый барабанщик в руки палочки кленовые возьмет". Слово "веселый" ни о чем не говорило. Мотив заунывной песни вещал: барабанщик — призрак очень печальный. Но песня всем нравилась.

 

  Откровенно подходило запрещенное, например полублатные песенки из "Бременских музыкантов" со словами: "Ох, рано встает охрана", да "Работники ножа и топора, романтики большой дороги".

 

  Четверо скаутов — и среди них Валик — дружно топали по узкой дороге, идущей среди клумб, и голосили на мотив "Ах, вы, сени, мои сени":

 

Соня! Соня Колпакова!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   

   Мальчишей-плохишей остановил начальник лагеря:

   — Этот неприличный текст сочинен на иностранные деньги! Его придумали специально для опорочения нашей Родины. Запомните, Родина — не государство, не земля, не мать, не сестра, не невеста. Вы должны сами чувствовать, что она есть.

   Валик посмотрел на небо, уперся взглядом в промежуток между облаками и, похоже, понял совсем иное.

 

 

 

4

 

  Лагерь предназначался для подростков мужского пола, но в нем жили и четырнадцать девочек. Еще с прошлого года девчонок в лагере прозвали путанами, а корпус "Д", где они находились, — путанником. Отучивать детей от глупых именований считалось бесполезным делом. Обитательницы корпуса "Д" от девяти до пятнадцати лет себя путанами и называли и даже гордились общей кликухой. Путаны всем родам войск предпочитали кавалерию. Вследствие этого четыре лошадки в лагерной конюшне были накормлены, вымыты и вычищены. Зато ржавели велосипеды. Но вскоре застаиваться в конюшне или просто привязанными к деревьям стали и животные: вожатых не устраивала облошаженность тропинок в лесу и в лагере. 

 

   Заигрывать путаны предпочитали с ребятами из младшей и средней групп. Младших они использовали вместо кукол. С палаточниками поддерживали дистанцию. Зато открыто строили глазки вожатым. Гораздо удобнее и никому не обидно. Второе после лошадей увлече­ние путан — "балет", занятие секретное. Смотреть и показывать "балет" могли только избранные. Валик попал в их число, то есть он попал в число зрителей. Отец Валика немного знал одну из обитательниц корпуса "Д" — Нину. Он как бы в шутку попросил Нину присматри­вать за Валиком. Она ограничивалась тем, что время от времени приглашала Валика в свой корпус. Там Валик раскрывал тайны карточных фокусов, а пару раз даже вызвал Кири-Кири. Восторг от призрака испытали немногие. Но за другие свои достоинства, а особенно за честное и правильное личико, Валик оказался в числе допускаемых к "балету".

 

  Однажды Валик возился на площадке с гимнастическими снарядами. Первые недели к ним еще разрешалось подходить, а затем их изымали и прятали под замок — начальник лагеря и доктор боялись, что юные бойцы из-за интенсивных физических занятий потеряют вес и уедут более худыми, нежели приехали. К Валику подошла Нина. От нее интенсивно пахло чем-то парфюмерно-косметическим, наверное, питательным кремом. Валик не удержался и прижался носом к ее голому плечу. И от плеча пахло. Пахло ото всего.

   — Вот намазалась! — изумился Валик.

   — Пойдем смотреть балет! — сказала Нина.

   — Какой балет?

   — А сякой!

 

  Позади корпусов, на некотором отдалении, громоздился сарай для дров и сена с очень высоким чердаком. Сарай походил на здоровенный одноэтажный дом. Снаружи к двери чердака кто-то приставил кривую деревянную лестницу. Под лестницей стояли два мальчика.

   — Присоединяйся к ним, — попросила Нина, а сама отправилась в кусты. Там шушукались несколько девочек. Первой из кустов вышла Таня Жукова. На ней колыхалась широкая юбка.

   — Я полезу вверх, а вы смотрите на меня, — заявила Таня и стала медленно подниматься по лестнице.

   Валик добросовестно смотрел вверх. Таня миновала две трети пути, а Валик вроде бы ни черта не понял... "Разве балет? — думал он. — Такой балет и на пляже бывает..."            

   — До лестницы трусы сняла, — тихо прошептал мальчик слева.

   Но Таня уже юркнула в дверь чердака. Валик ничего не увидел.

   Второй поднималась Нина. Она надела юбку уже, но на сей раз Валик в подробностях разглядел ягодицы и верхний промежуток между ног. Нина поднималась еще медленнее, чем Таня. Поднимаясь, она словно бы и танцевала, и устраивала всевозможные па, которые обычно выделывают воздушные гимнастки. Разглядывая углубление между половинками ягодиц Нины, Валик почему-то думал о селедочных брюхах и куриных гребешках. Вверх поднялись еще четыре девочки. Два соседа Валика обсуждали между собой подробности зрелища, а Валик воспринимал исключительно рыбьи брюшки и куриные гребешки. Ему чудилось, вверх лезут не девочки, но неизвестные науке животные. В качестве послевкусия он представлял себе зобы, распоротые кишки и вываливающуюся икру. Это было для него нормально. Ни радости, ни отвращения он не ощущал. А ведь год назад он с удовольствием посмотрел бы на "балет"! "Виноват Кири-Кири", — решил Валик. 

                                                                     

5

 

  Чуть не каждого второго обитателя лагеря украшали наколки. По количеству и качеству наколок всех превосходили путаны. С каждым днем число наколок у них увеличивалось — путаны обижались на запрещение пирсинга, и с помощью татуировок пытались выразить протест. Наколку, в отличие от блестящих железячек, не сорвешь. Вожатые оставались недовольны, но, часто не зная, как реагировать, старались в безобразие активно не вмешиваться: "И без того нас гитлерюгендом именуют!" Но особо шикарной наколкой отличался представитель мужского пола — Кука (прозванный так за "вирусоманию" и постоянное стирание в лагерном компьютере "кук"). На передней поверхности запястья левой руки, на том месте, где положено быть якорю или чему-то подобному, у Куки красовалось схематическое, но точное изображение женской матки в стилизованном обрамлении придатков, и прочих дамских принадлежностей. Младшим бойцам (то есть бойскаутам по-штатски) по скопированному на кожу интернетовскому изображению шутники предлагали изучать анатомию. Но путаны, обнаруживая куковский шедевр, просто тыкали пальчиками и хихикали. Что подразумевалось под хихиканьем, никто из мальчишек не догадывался. Путаны находили в куковском рисунке иное, нежели остальные.

   У Валика наколок не было. "И не будет!" — подумал Валик. Но в действительности деле больной вопрос раз и навсегда решила мама и хитро поместила готовенькое решеньице в его, Валикову, голову…

   "И у Тани Жуковой нет наколок, — прошептал про себя Валик. — Ха! Разве нет, когда у нее на жо коня со стрекозиными крыльями видел! И сразу забыл! Или нет коня? Как бы теперь проверить?"

   

   То ли для симметрии, то ли из иных причин Татьяну Жукову давно прозвали Таней Гроттер. Таня сумела приручить белок, трясогузок соек, чем и прославилась. Но дело заключалось не в этом. Назревало другое обстоятельство. Тили-тили тесто напрашивалось само собой. А шутки плохи. Гроттер была здоровенной девицей и при желании могла до смерти забить худосочного Поттера. "А ладно, — успокаивал себя Валик, — я нашлю на нее Кири-Кири!"

 

 

6

   

   — Эй, Поттер! Тебя вожатый Михаил зовет, — крикнули Валику.

   Валик чертил прутиком на земле схему электронного жучка для подслушивания и делал объяснения желающим. Отрываться от занятия ему не хотелось.

   — Эй, Поттер! Ты схлопочешь! Беги к первому корпусу! — крикнул Валику уже третий посланец.

   Ничего не оставалось делать. Да и схема почти закончена. Валик подошел к корпусу номер один:

   — Товарищ вожатый! Юный боец Выготский по вашему приказанию прибыл.

   — Ты всё прибывал? Ты не прибывал, а где-то пребывал и прохлаждался! Почему сразу не пришел, когда тебя попросил Семенов?

   — Я думал, Семенов врет. Да он пытался меня выкурить с места на скамейке!

   — Индюк думал! Плохая служба, юный боец Выготский, тебе зачтется. Что за малинник вы там устраивали у сенного сарая?

    — Какой малинник?

    — А "балет". Вы так его называете?

    — И правда, товарищ вожатый, вы там балет видели?

    — Я тебе увижу! И говорю: "Плохая служба зачтется".

 

 

7

 

   Ибн Вола привезли недели на две позже других. Это был малышок по росту и возрасту. Но в первый день ему дали две клички: Вол и Ларин Пётр. Новенький умел продевать иголку с ниткой не только сквозь щеку, но и сквозь центр ладони. Мало того, он, средь бела дня, на долю секунды отрывал у себя пальцы, а потом помещал их в прежнее положение и сращивал. То же он проделывал с крупными суставами ног и рук: то место, где соединяются части ног или рук, вдруг на время покрывала непроницаемая тень. Палаточники даже ставили Вола-Ларина Петра то против солнца, то на солнце, но быстро пробегающие жесткие тени, имитирующие разрыв, никуда не исчезали. Вторая кличка Ларин Пётр (или даже Ларинпёрд) как основная не удержалась, Вола тут же после отрывания правой ноги переименовали в Порри Гаттера, тем более книга с таким названием появилась на стенде в библиотеке. Кликуху Порри Гаттер через пару дней поменяли на Ибн... Кто есть Ибн? Ибн Волька или ибн Алеша? — непонятно. Просто Ибн да Ибн! Не из-за проделок палаточников, вечно оскорбля­ющих обитателей домиков словом "сынки"? Короче, гораздо чаще, чем Лариным Петром или Порри Гаттером, новенького называли либо Вол Ибн, либо, что страшнее, Ибн Вол. Считалось, Ибн — не сын волшебника, а сын вола. Пусть Ибн Вол и показывал хитрые фокусы, но на внешность он — тусклый стриженый наголо карапет — тусклым стриженым наголо карапетом и оставался, а потому прозвище Ибн Вол ему очень шло. Сверх всего, от странного пацаненка пахло мышами, а доктор, неосторожно обмолвившись, назвал его в присутствии вожатых дауном. А те не почли за надобность диагноз скрывать.   

  Однако Валик думал, что Вол, невзирая на возраст, рост и запах — особая личность, йог, но это была ошибка. Оказалось, чрезвычайное достоинство Вола — провоцировать кого-либо, а потом быстро перебирать своими короткими свиными ножками, убегая прочь. Многие нарвались на его проделки.

   — Поттер-Поттер! Покажи свой пеникс! — воскликнул Ибн Вол, спрятался за стволом дерева, потом, сделав обманный маневр, подскочил к Валику и попытался сдернуть с него трусы.

   Валик хотел схватить Вола за шею, но тот извернулся и бросился наутек. Началось соревнование по бегу, а, точнее, догонялки. Догнать быстро бегущего и постоянно маневрирующего Ибн Вола не удавалось. Но возле угла деревянного корпуса Вол налетел на врытый в землю скребок для чистки обуви, клюнул носом в землю и неожиданно для Валика заплакал, завизжал, как девчонка.

   Валик почувствовал: его кто-то схватил за ворот, оглянулся и увидел торжествующего вожатого Михаила.

   — Ага! Маленьких обижаешь! Сейчас отведу тебя к начальнику лагеря! Получишь по первое число! Покукуешь у меня ночь в подвале под столовой! А там крысы величиной с лошадь! К утру твои белые косточки и вытащим!

 

 

  Начальника лагеря на месте не нашли. Не оказалось и старшего вожатого. Они оба выехали в Лодейное Поле, а потом еще поедут в Петербург. Не будет их вообще. Валик обрадовался. А обрадовался он зря.

   Вечером на линейке самым главным был вожатый Михаил. После положенной беседы о Русском государстве и древних русских воинах-богатырях Михаил заявил:

  — В лагере есть горе-бойцы, которые недостойны своей Родины.

  Он подал знак легким движением запястья. Два барабанщика мгновенно развернули инструменты. Раздалась быстрая и четкая дробь четырех палочек. Валик понял, действо запланировано и срежиссировано заранее. Дробь прекратилась.

   — Валя Выготский! Выйти из строя! — раздалась команда Михаила.

   Валик вышел и, как положено, повернулся лицом к линейке.

   — Юные бойцы! — начал Михаил. — Мы располагаем свидетельствами, что ваш товарищ Валя Выготский обижает маленьких!

   — Коля и Вера! Два шага вперед!

   Коля и Вера вышли.

   — Обижает Валя Выготский маленьких? — спросил у них вожатый Михаил.

   — Обижает! — пропищали Коля и Вера.

   — Коля и Вера! На свое место!

   — Следовательно, установлен факт: Валя Выготский обижает и обнажает маленьких!

   Раздалась громкая дробь четырех барабанных палочек.

   — Будем бить Выготского барабанными палочками? — обратился Михаил к присутствующим.

   Дети молчали.

   — Почему молчите? Будем бить?

   — Будем бить! — хором ответила линейка.

   Раздалась дробь барабанов.

   — Но мы до этого не опустимся! — возразил Михаил. — Мы до этого не снизойдем! Слишком много чести бить того, кто обнажает и бьет маленьких! Негодяя и подлеца Выготского должны учить другие. Все знают, под столовой живут крысы-людоеды. И крысы обязательно съедят преступника! Давайте хором произнесем: "Пусть съедят!"

   — Пусть съедят! — дружно и громко ответила линейка.

   Раздалась дробь двух барабанов.

   — Итак, общий приговор подтвержден: "Пусть съедят!"

   Опять застучали барабанные палочки.

   Михаил нагнулся, поднял с деревянной площадки и показал огромный замок с торчащим из него ключищем:

   — На замок мы и запрем Гарри Поттера. Нехай попробует заколдовать крыс, если он — хи-хи! — могучий волшебник! Вот уж его обгрызут! А утром мы снимем замок и посмотрим, во что Гарри Поттер превратился! Мы увидим, какого цвета у него косточки!

   Застучали четыре барабанные палочки. Их дробь больше не прекращалась.

   — Конвой! — заорал Михаил.

   Вышли три старших мальчика-палаточника.

   — Увести преступника на место отбывания наказания.   

   Двое надели на Валика наручники, взяли за плечи и повели. Третий с ржавым замком пошел следом.

 Барабанная дробь прекратилась только тогда, когда четверо идущих отошли шагов на тридцать и скрылись за деревьями.    

 

  Для Валика время пошло будто во сне. Он не чувствовал наручников, почти не воспринимал, как его ведут. Втолкнули в пахнущий плесенью подвал, закрыли за ним тяжелую дверь, с лязганьем задвинули щеколду, со скрипом и скрежетанием навесили замок. Конвоиры, перебросившись несколькими невнятными словами, удалились. Валик остался один. Он ожидал, будет темно, но в подвале горела забранная в решетчатый колпак тусклая лампочка. Похоже, она гудела... Нет! Гудел понижающий трансформатор. Валик поискал взглядом выключатель. И не нашел. Наверное, он располагался где-то снаружи. Далее в проходе висели другие, уже не горящие лампочки. Выключателей на стенах не оказалось. Коридор тянулся вглубь, его окончание терялось в сумраке. "Без свечки там делать нечего", — подумал Валик, прошел до расположенной слева сделанной из штакетника загородки и уселся на рулоны с рубероидом. От рулонов попахивало смолой и шпалами. В подвале было тихо. Крысы пока вели себя спокойно или спали. Валик слышал шум деревьев, что росли рядом со столовой, и немного — отдаленные звуки, доносящиеся с вечерней линейки. Прошло минут двадцать. Линейка вроде бы закончилась. Вдруг в дверь постучали:

   — Эй, Поттер! — донесся голос Михаила, — Еще в штаны не наложил? Эй! Ты живой?

   — Живой! — нехотя ответил Валик.

   — Раз живой, значит, крысы тебя еще не съели! Подожди, подожди! Скоро они к тебе подберутся! Узнаешь кузькину мать!

   Михаил ушел.

 

       Минут через пятнадцать опять раздался стук:

   — Поттер! А, Поттер?! — донесся до Валика чей-то голос.

   Валик подошел к двери:

   — Кто здесь?

   — Я, Таня Жукова.

   — А! Гроттер! Долго жить будешь. Не узнал тебя по голосу.

   — Ты, Поттер, крыс не бойся. Они тебя не тронут. Хочешь, я поговорю с ними?

   — Ты даешь! Они сюда сбегутся и начнут вонять! Это тебе не белки!   

   — Я их на расстоянии заговорю...

   — Ты бы дверь заговорила, чтобы она открылась. Крысы — не крысы, а я здесь замерзну! Колотун, словно в холодильнике!

   — Не смогу я тебе дверь заговорить. Она деревянная, не живая.

   — Живая! Живая! Давай-ка, потяни слева от себя раму за скобу, а я толкну изнутри. По-моему, столб не вкопан или подгнил.

   — Не тянется!

   — Давай вместе! Раз, два! Тяни!

   — Не тянется!

   — Представь, перед тобой репка! Раз, два! Тяни!

   Валик толкнул трухлявый столб, и тот захрястел сухими гнилушками. Дверь подвинулась вместе со столбом.

   — Отойди! — крикнул Валик. — Сейчас я ногой двину!

 

  Валик отошел на несколько шагов и, разогнавшись, сильно ударил подошвой по столбу. Столб вместе с закрытой дверью отодвинулся еще, щель увеличилась, и Валик протиснулся через нее.

   — Ура! — тихо сказал он. — А теперь давай сделаем как было. — Раз, два! Толкаем!

   С третьей попытки им удалось водворить раму на место.

   — Куда теперь? — поинтересовалась Гроттер.

   — В барак сейчас точно нельзя. Донесут.

   — Да уж! Все видели проработку на линейке! Страсть мечтают посмотреть на твои косточки!

   — Давай на всякий случай отойдем от этого места подальше, зайдем за корпуса. Как бы по дороге кто не пошел. Но в лес тоже нельзя — там комары и, наверное, холодновато.

   — Комаров придется терпеть. Да и не так их много. Иначе бы уже закусали. А холод... Подожди меня здесь. Сейчас принесу куртки, — заявила Гроттер. 

 

 

   Вскоре двое пошли по известной тропе, уводящей в чащобу. Идти по широким дорогам было опасно. По ним в любой момент могло пойти начальство. И вот чаща. За деревьями чувствовался ручей. Дети уселись на поваленное дерево.

 

   — Поиграем в маму-папу? — задала вопрос Гроттер.

   — Давай поиграем, — равнодушно ответил Поттер, будто речь шла о салках или считалках, — во что-то надо поиграть, иначе замерзнешь.

   Невдалеке хрустнула ветка. В прошлогодних листьях и траве раздалось шуршание. Таня прислушалась. Шуршание не смолкало. Шумы в лесу, наверное, были и днем, но сейчас они звучали громче и настораживающе.

   — А там? Змеи ползают?

   — Может, и змеи. Но скорее, ящерицы и жабы. Или здоровенные жуки с крепкими мандибулами, то бишь челюстями...

   — Фу! — Гроттер плюнула на землю. Увы, по холоднокровным она не специалистка! Насекомыми преимущественно увлекались другие обитательницы корпуса "Д".

   И здесь ее плевок засветился ярким желтым светом. Плоский светящийся огонек увеличился в размерах до диаметра хорошего яблока и пополз на нее.

   — Смотри! Смотри! — прошептала она Валику.

  Зрелище не для слабых. Яркий желтый кружок полз на Татьяну и вдруг исчез. "Что за светлячок?" — подумал Валик. Раздались звуки сирены на военной базе. Сирена прозвучала и, поперхнувшись, замолкла.

   "Не связана ли эта иллюминация с военными?" — пришла мысль в голову Валика.

   —  Что за светлячок? — произнес он вслух.

    — Больно здоровый светлячок. Не может быть, чтобы я свою душу выплеснула! Больше здесь находиться не буду.

 

  Гроттер с Валиком пошли вдоль ручья. У места, где он впадал в реку, умирал плохо потушенный костер. Он не светился, но от него шел дымок. Валик с Таней набрали сухих веток и раздули пламя.

   — Себя и обнаружим.

   — А наплевать.

   — Ты уже наплевала.

   — Не напоминай мне.

  Часа через два в вышине слегка посветлело. Скауты двинулись от реки в сторону шоссе. Там они увидели крытую автобусную остановку. На ее скамье они решили провести остаток ночи.

  Укрытие показалось чрезвычайно удобным. Вокруг стояла тишина. Похоже, тишину излучало небо. Но по навесу изредка то тише, то громче ударяла ветка рядом растущей ели. От этого конструкция скрипела и тихо пела. Создалось впечатление остановившегося времени и уюта. Словно в печной трубе гудел ветер, а рядом мурлыкал кот. Беглецы сидели, прижавшись друг к другу. Спать не хотелось. Так продолжалось очень долго. Внезапно за поворотом на шоссе раздались многочисленные звонкие голоса. Валик и Татьяна быстро вскочили и спрятались за низкими деревьями в тылу остановки. Было ясно: голоса принадлежат обитателям лагеря. Стало страшно. Дети разлеглись на притащенном сюда кем-то ворохе соломы и принялись с испуга действительно имитировать папу-маму. Они не догадались только снять одежду или расстегнуться. Однако получили ощущения как настоящие мужчина и женщина. Приблизившиеся голоса лагерников эти ощущения еще и усилили. Стало гораздо спокойнее, но Валик понял, что теперь никогда в жизни не сумеет вызвать Кири-Кири. Голоса исчезли.

   Когда по шоссе чаще пошли машины, беглецы вернулись в лагерь. И корпус Валика, и корпус Татьяны были пустыми.   

   "Ну и отлично!" — подумал Валик и лег спать. — Теперь уж Кири-Кири не приснится.

 

 

 

8

 

  Оказывается, в час ночи, когда станция "Би-би-си" на коротких волнах перешла с русского на английский, Михаил подошел к двери подвала.

   — Эй! Поттер! — закричал он.

   Никто не откликнулся. "Уснул поросенок", — подумал Михаил, достал из заднего кармана ключи и, не спеша, открыл дверь. В коридоре подвала — никого. "Спрятался паразит!" — Михаил зажег фонарь и прошел до конца коридора. Вожатый открывал дверцы боковых клетушек, осматривал углы, но никого не обнаружил, кроме двух небольших крыс. Крысы пискнули и лениво прошмякали по косо-криво набросанным доскам в неизвестную щель. "Надо же! Остались одни дохлецы! Другие нашли себе корма получше!".

   Михаил еще раз осмотрел подвальные отсеки. Нигде — никого. "Да обманул меня Поттер! Наверное, спрятался рядом с выходом, а когда я пошел в другой конец, выбежал в открытую дверь...", — успокоил себя Михаил и отправился прямо в корпус "Б". В корпусе "Б" кровать Валика оставалась пустой.         

 

 Часа в три утра объявились нежданные начальник лагеря со старшим вожатым.

   — Что-что? — изумился начальник, узнав об исчезновении Валика. — Разбирайся сам! Поднимай средние группы и палаточников! Айда на реку и в лес! Ищи, где хочешь. Твоя работа. А я пошел спать. 

  Старший вожатый вцепился в Михаила:

   — У тебя с мозгами в порядке?

   — А это тебе донесли! Ты еще не такие устраивал эксперименты! Я будто не помню, как путан таскал за волосы и коленками на горох ставил!

   — Победителей не судят! А проигравших — всегда! Ты доигрался и проиграл! У тебя не сегодня начались закидоны. Я, в отличие от некоторых, никого не бил в столовой чайником по голове!

   — И я не бил! Было демонстративное действие. Театр! Надо пацанят учить!

   — Всё на свете — театр. Умрешь и поймешь — видел в жизни только игру. У тебя и сейчас театр! Поднимай народ и веди на поиски. А я подожду здесь. И посмотрю, чем закончится твой сегодняшний театр.

 

 

9

 

   Многие слышали плач споткнувшегося о скребок Ибн Вола; за пискню карапет подцепил — теперь навечно — новенькую кличку: "Девочка". Никакими фокусами реабилитировать себя он не мог: Девочка и Девочка.

   А когда у великовозрастного, то есть четырнадцатилетнего, палаточника Хэвы украли триста рублей, тот наглым образом развел под глазами мокроту… За недостойное бойца прегрешение Хэву вначале прозвали Второй Девочкой. Потом подобрали имечко и более подходящее: "Путан"...

 

 Только вот безобразие. Вскоре путанами стали звать и лагерных волшебников. "Я-то здесь причем!" — изумлялся Валик. "А не надо нас путать!" — отвечали ему. Белки, сойки и трясогузки, подобно столовским крысам, нашли изобильный корм где-то на стороне и стали избегать Гроттер и ее приманок. Даже голуби перестали ее слушаться. Поттер разучился вызывать духов, а фокусы одевичевшегося Ибн Вола, то есть Ларинпетра, то есть Порри Гаттера, надоели. В конце концов его схватили, завязали ему глаза, переодели в девчачье платье, вывели на свет божий и ломающегося протащили вокруг спортивной площадки.

 

  Зато настоящим волшебником стал считаться Кука. Кука двигал, будто ножницами, большим и указательным пальцем — и выколотая на его руке якорь-матка начинала шевелиться; Кука принимался водить этими пальцами вдоль друг друга — и ее движения становились интереснейшими, просто интригующими. Вскоре заметили: внутри куковской якорь-матки появилось темное пятнышко. В течение смены оно росло и превратилось вначале в подобие бородавки, а затем — в огромную волосатую родинку. Лагерная публика буйно выражала восторг.

                                 

  Кука знал кое-какие подробности, но разумно помалкивал. В чём дело? В лагере денно и нощно велась борьба с курильщиками. Возглавлял ее доктор, отставной военный. Он прогуливался время от времени по окрестностям лагеря, заглядывал в подозрительные и сомнительные уголки, прислушивался к доносящимся разговорам. Доктор очень многое знал, но обращал внимание исключительно на курильщиков. Ему было наплевать на замеченную случающуюся парочку. "Пусть учатся умножать население вымирающей России", — думал он, и не обращал внимания и на занимающихся петтингом путан или извращенных мальчиков-палаточников. Доктору в поисках курильщиков помогали вожатые, но они уж придирались к любой другой вшивости. Куку хватали не однажды. В последний раз — его схватил Михаил — Кука сопротивлялся изо всех сил, ибо знал, что ему грозит. Доктор начнет его ублажать елейными разговорами, потом угостит фирменным сиропчиком, а через пять минут заставит закурить. Где-то на третьей затяжке во рту и в голове начинается ад. После процедуры варварского лечения целых семьдесят часов невозможно переносить табачный дым.

  "Эсэсовский метод! Еще хорошо, током не бьют!" — горестно думал Кука. Получивши от вожатого хороших "пинк флойдов", то есть пинков, и приведенный в кабинет доктора, он по оплошности принял сироп, но закуривать наотрез отказался. Тогда Михаил раскурил сигарету сам и попытался всунуть ее в рот Куки. Кука только отплевывался. Разгневанный Михаил пообещал уничтожить горящей сигаретой наколку на его руке. Кука принял это за пустые слова. Но когда вожатый действительно стал прижигать выколотую на руке матку, Кука сдался. Пока он пускал положенный табачный дым, мудрый доктор успел обработать болезненное место хлорэтилом. Пигментное пятно в центре татуировки — следствие ожога.

 

  Но опозорился и великий герой Кука. Путаны не выдержали и проболтались о своем секрете. Еще в начале смены Нина не стерла в компьютере часть рисунков… Трафарет знаменитой наколки происходил не из Интернета, а со сканера — из книги по зоологии беспозвоночных...

 

 Так на священном "якорном" месте Кука наколол себе внутренние половые органы черного таракана-самца.         

                                 

 

10

 

  К концу смены денег в лагерной кассе почти не осталось. Но прощальный костер устраивать надо... "Обойдемся картошкой, чаем и самодельными кексами", — решил начальник лагеря. Картошка и мука еще есть, молоко и яйца поставляли шефы с подсобного хозяйства при воинской части, но с чаем обстояло скверно. Оптовый склад не мог ничего предложить, кроме "Пиквика" в фильтр-пакетах. Повар выехал в город, решив покупать исключительно дешевый чай. Но как быть со вкусом? Нужно смешать несколько сортов!

  Часа за три до начала костра вожатый Михаил, бывший трудный подросток, он же бывший краснопогонник, охранявший некогда зэков, увидел на столе начальника штабель из пачек чая. Пачки поместили туда для большей сохранности. Заварки хватало едва-едва. Но Михаил решил воспользоваться моментом и приготовить себе на праздник чифирь. Давно он не баловался чифирьком. И душа не выдержала. Михаил выбрал самую красивую пачку. Картинка на упаковке даже показалась изумительной: там под развесистой разрайской чинарой сидела девица с мандолиной... 

    

 Уже смеркалось. Доктор двигался в сторону будущего костра. Впереди себя он заметил чуть пошатывающегося человека с медной тубой. Гм... Да это Михаил! Поравнявшись с ним, доктор спросил:

    — А зачем туба?

    — Не туба, а труба! — с горделивой интонацией возгласил вожатый.

    — Зачем сейчас труба?

    — А я — не кто иной, как архангел Михаил!

   — Ты хочешь сказать — "архангел Гавриил"? Обычно он любит дуть в трубу.

   — А разница! Главное, я — архангел! Я буду вещать!

   С этими словами вожатый снял с плеча тубу и протрубил в нее что-то очень знакомое и выразительное.

   — Весьма впечатляет, — заметил доктор. — А о чём ты хочешь вещать?

   — О скорой и неминуемой беде! Большой беде!

   На дороге, в прогалине леса, еще почти светло, вернее, светловато, но доктор навел на лицо Михаила фонарик. Внешний вид вожатого поразил доктора:

   — А дай, померяю тебе пульс. Так. Ого! Да у тебя за сто двадцать. Тих-тих! Сие под язык. Пойдем-ка назад в лагерь!

  Михаил не сопротивлялся. Доктор отвел его в изолятор, благо там никого не было. Достал одноразовый шприц и ампулы, ввел пациенту сильнодействующее успокаивающее. Минут через семь вожатый задремал на кушетке.

   — Отдыхай! — произнес доктор. — Теперь без всяких "интубаций"! — и опять направился к костру.

 Там присутствие медика важнее. Чего только не случается на последнем костре! И кипятком могут обвариться, и искра в глаз попадает, да и подраться могут! А в одну из смен вздумали топать-шлепать по раскаленным углям без пропедевтики! 

  Михаил проснулся часа через полтора и сразу принялся искать вокруг себя тубу. Туба не находилась. А ведь надо подать знак! Обязательно надо подать знак! И новый пророк понял, каким образом это следует сделать.

   — Беда! Будет большая беда! — повторял вожатый, обливая керосином стены лагерных корпусов.

  Вскоре знак был подан. Пылали корпуса, пылал сортир, загорелись деревья, но веселившиеся у костра, разложенного на берегу реки, юные бойцы этого не видели. Спящей в своей каморе пьяной поварихе приснилось, будто на нее напал медведь и принялся душить. Повариха закричала, проснулась от крика, заметила вокруг себя огонь и едва успела выпрыгнуть в еще затянутое марлей открытое окно. 

 

 

 

 

 

 

 

КБ-8

   

   Пещный побрел по заводу в таком состоянии, словно бы луноход — его личное творением, и луноходом являлся он сам. До последнего московского застревания Дмитрия лет семь носило между Владивостоком и Калининградом. А что там?

   ...древлемешающий Оку с Волгой и наглый, как Москва, да и наглее Москвы Нижний Новгород,

   ...безропотно сосущий розовый кемеровский лосьон прямо из Томи Томск (от растворенного в воде креозота-резорцина-фенола испеченный в Томске хлеб мог, не плесневея, храниться в нестерильном полиэтилене вечность, а томские клозеты пропахли маргарином),

   ...окруженный с одной стороны лепотой стальных океанских чудовищ, а с другой — разновеликими сопками сам надетый на сопки Владивосток (Ох, не забыть на маяке твой огонек!), 

   ...нагоняющий абрикосовой пыльцой саднение в горле и неутолимую жажду кубанской водицей Краснодар,

   ...насквозь пропахшая гнилой рыбой и водорослями Находка,

   ...украшенный особым изумрудом — лучшим в мире вокзалом — Челябинск,

   ...тонущий не в саду, а в едком воскресном дыму Новокузнецк (выбросы устраивали по праздникам и выходным для успокоения местного санэпиднадзора),

    ...славная упорно не отмирающей неофициальной восточно-прусской топонимикой Кёнигсбергско-Калининградская губерния,

   ...вовсю кудахтающий ельцинскими бройлерами, пронзенный в сердце куриным духом Екатеринбург (Где еще встретишь не березку, не ракиту, а куриные пельмени?),

   …утонувший в деревьях Донецк, рядом с ним — картофельные поля, усеянные, колорадским жуком — согбенными горожанами, сбирающими именно это красивое насекомое,

   …прославленная невменяемыми для приезжего правилами уличного движения Чита.

         

  Но толку? Ведь даже пребывание Тургенева в Париже скрывало подтекст. Сверх всего Тургенев основал там библиотеку. Она существует и сейчас. Пятьдесят тысяч томов — мелочь, но есть роль. А смысл теперешнего нахождения на заводе? Безработный луноход поблескивал внутри Дмитриевой черепной коробки... В туманном луноходном состоянии Пещный и совершил давно ожидаемый неблаговидный поступок, который разрушил необычный союз с Наденькой. Что поступок-проступок совершен, Дмитрий понял только, когда покинул территорию знаменитого завода и потопал по улицам города-спутника. Пещный неожиданно для себя обвел вокруг пальца вахтера: на завод он вчера вечером прошел через Южную проходную, а сегодня днем вышел через Восточную... На всякий случай Пещный вы­тащил из кармана взятый на вахте кусочек пластика: на пластике — не его, Пещного, фотография, не его обычный номер. Вахтер выдал не то. Произошла двойная ошибка. Рано или поздно дело дойдет до спецотдела, но разбираться служба будет с Восточной проходной. На Южной проходной его не его карточка будет лежать неопределенно долго, пока не потускнеет. Объявить об ошибке — означает подставить Надю, уголовное дело тогда неизбежно. А унеси ноги он сейчас — Надя, невзирая на эмоции, не наделает глупостей. Технарь-с, а не фифти-мифти! Отправляться на край чужого гнезда сейчас просто нелепо. В итоге через двадцать два месяца и три дня торчания в Москве и Московской области Пещный наконец-то оказался на Ленинградском вокзале.      

 

 

   Сейчас, в автобусе, Дмитрий вспомнил бы еще пять-шесть подобных историй, но остановился. Оттенком, призвуком, присвистом ни одна из них не походила на сегодняшнее происшествие!

   "Це Кастанеда!" — вслух произнес Пещный. Пассажиры впереди оглянулись и, вытягивая шеи, принялись озираться.   

 

 

 

Эффект № 14

   

   Студент Антон Воскресов начал потихоньку писать дипломную работу о высоковольтных воздушных конденсаторах. "Кто бы знал, почему понадобились они, а не иное? В чем загвоздка?" — думал Антон. Впереди — еще два года. Спешить некуда. Но Воскресов решил всё сделать заранее, а потом как следует повалять дурака или заняться очень приятными вещами. Что есть "приятные вещи", Воскресов, в отличие от своих сверстников, не знал, но смутно подозревал: подобные вещи реально существуют.   

 

  Вокруг творились чудеса. Для чего-то надо получать одну специальность, а работать по другой. Премудрости! Готовясь к странному обороту событий, Антон заранее окончил курсы по компьютерному железу, курсы программистов и курсы сетевых менеджеров. В будущем году требовалось некоторые из этих курсов еще и повторить. А ведь нормальные люди прекрасно обходятся одними курсами без института и диплома. Не видно в жизни логики. Воскресов мог защитить диссертацию, но не по компьютерам, не по конденсаторам, а по малоизвестным поэтам начала двадцатого века. Но никто бы Антону такого права не предоставил. С какой еще стати?! Чего захотел! Если всякий сапожник будет морожник, то мороги будут с клыками, а твороги с кварагами. Но грибы — каблуками, сапоги — индюками, а впе­реди не светило ничего, кроме компьютерного сервиса, то бишь щетки для чистки кулеров, отверток и набора приемов для перехитрения разработчиков дурных программ. Но и дипломную работу надо делать! Поэтому, вследствие невнятного сдвига пластов жизни, Антону не предстояло испытать на себе приятных вещей, а уж тем паче разнообразных красот жизни. Сад радостей земных провалился не то в метрополитен, не то в новую черную дыру, которую открыли американцы. 

   Итак, за работу! Для сбора данных Воскресов поехал на Южную ТЭЦ. Кроме блокнотика студент прихватил с собой и "Гриф-1" — компактный прибор для измерения радиации. Несколько лет до Антона доходили слухи, будто целый микрорайон в Купчине построен не то на могильнике радиоактивных отходов, не то на чем-то похожем. Теперь представился случай это проверить.

  Вот — электростанция. Кое-как Антон расставил на планчике объекты ТЭЦ — он был не энергетик, а электронщик и частью инженер-электрик. Никто не обращал на непрошеного студента внимания. А он ожидал, что подойдет кто-то в камуфляже. На самом деле люди в камуфляже и с собаками располагались при выезде на бывшую свалку и у складов неизвестного назначения. Мимо складов мог проехать кто угодно: лишь бы позволяли габариты кузова — вверху над дорогой иногда нависали трубопроводы, изображая своими изгибами букву "П". А пройти пешком затруднительно. Из подворотен складов выбегали грозные полоумные собаки величиной с овцу и усаживались посередине пути.   

 

   Воскресов походил вокруг внушительных градирен, порассмотрел подстанции. На доступных глазу территориях конденсаторов немного, за заборами их, скорее, нет, но, тем не менее, неплохо посетить техотдел и сделать уточнения. Еще можно определить издалека марку конденсатора, но — не его характеристики. Пришлось несколько раз звонить. Принять Воскресова отказались и посоветовали подойти дня через три. Сейчас заниматься студентами некогда. Антон поскучнел, но тут же вспомнил о своем желании замерить радиоактивность. Тем более многие обвиняли в ее чрезмерности именно ТЭЦ.

  Прибор защелкал, табло загорелось, и Воскресов чуть не упал: ПЯТЬ МИКРОКЮРИ! Это меньше, чем на середине эскалатора в метро. Подобное вероятно в тундре или в дремучей тайге, где не ступала нога человека...

  Студент задумался: или и правда здесь низкий радиоактивный фон, или... прибор вблизи высоковольтных ЛЭП нормально не работает. В корпусе не только ионизационная трубка, там много еще чего. А разбирать устройство не хотелось. Оно разборное, но, наверняка, для ремонта пользователями не предназначенное. Можно еще сломать. Да и вылетит, скажем, мелкая пружинка и затеряется в траве…   

  Антон обошел овощебазу, миновал деревенское винное производство и побрел в сторону длинной и широкой зеленой полосы — Загребского бульвара. Поговаривали, там секреты и скрываются. Иначе почему огромное пространство не застраивают? Или не насаживают там деревья для парка? Действительно очень нелепый бульвар. Какой же это бульвар, если на нем нет аллей? Пустырь обыкновеннейший…

 

  Воскресов ступил на бугристую поверхность пустыря, вновь вытащил из сумки приборчик: радиоактивность обычная для Купчина — раза в два-три выше, чем на Невском. Впрочем, малохарактерную для остального города радиацию Воскресов однажды засекал в подвалах школы № 239, там, где — кассы кинотеатра "Спартак". Хотя всё — почти нормально, а по санитарным нормам — совсем нормально. Правда, не без нюансов. Еще до замеров, при переходе Бухарестской улицы, Воскресов попал в настоящую пылевую бурю. Малейший ветерок вздымал тучи пыли. Не обычную сельскую пыль, но едкую смесь, наверное, с примесью брошенных стройматериалов наподобие песка и цемента. Левое ухо и левый глаз — полностью забиты. Воскресов схватился за голову — и нащупал в волосах песок и игольчатые кристаллы. Проехал грузовик и поднял еще пыль, пыль поднял едущий от кольца трамвай. Подул ветер — и стало черно. Такое творилось на окончании Бухарестской, начиная от улицы Дундича. Антон захихикал, невзирая на слезы в левом глазу, когда увидел в зоне пылевых позёмок две трамвайные остановки. На каждой — толпа людей. Трамвай прошел, но люди в него не сели, дожидаясь другого. "Герои! — пришло в голову Воскресову. — Улицу невозможно перейти, а они стоят по двадцать минут!" Плетущийся вдоль улицы бомж или опустившийся пенсионер прогундосил себе под нос что-то неразборчивое. "Вставные челюсти потерял", — предположил Антон, и через минуту зависший подобно компьютеру мозг неожиданно перевел бормотание бомжа-пенсионера на русский язык: "Губернатора сюда! С пылесосом!" "Вот как! — изумился Антон. — Оказывается, только бомжи наиболее достойно представляют гражданское общество! Никто иной в спикеры не годится! Отчего парламент еще не зарегистрирован в ночлежке?"   

   Побродив по буграм зеленой зоны и пощелкав приборчиком, Воскресов не придумал ничего лучше, чем отправиться к своему знакомому Григорию Грибову в дом-фляжку, близ Федоровского центра. На углу Дундича и Бухарестской красовались следы развернувшегося уборочно-поливочного трактора: влажные полосы делали кольцо за пару кварталов от кольца трамвайного. "И правильно! — решил Антон. — Поливальному трактору с мощной пылищей не справиться, да и мотор у него заглохнет. Техника не рассчитана на уборку рассыпанных стройматериалов ".

 

 На катальном кургане Антон обнаружил поверженных на землю языческих идолов, а у его подножия, чуть в стороне от них, — избенку с несущей крест башенкой и дымящей трубой. Воскресову стало жалко идолов. Неизвестный умелец сделал их из толстых стволов дерева, обработал морилкой и воткнул в землю. Кому-то не понравилась достопримечательность.

 

 

 

 

*    *

  Внезапно вторгающийся гость не всегда приятен для хозяина, кем бы ему гость ни приходился. Чем там занимался в тот момент Гришка, трудно понять. Свои занятия он, похоже, похоронил в платяном шкафу, а вид принял очень естественный. Сему помогли темно-мали­новый халат и явно пять секунд назад раскуренная трубка с чашей в форме человеческого черепа.

   — А-а! Вон здесь у тебя какие дела! — заговорил Грибов. — В зеленого собрался поиграть! Я тоже экоигрой баловался. В восьмом классе даже в область ездил класть кости вблизи Киришского комбината.    

   — Успешно?

   — Кромешно! Гринпи… — выругался Григорий. — Шумим, братец, шумим. За нас кто-то другой пошумел. А к купчинской радиоактивности ни ТЭЦ, ни свалка не имеют отношения. Виноват домостроительный комбинат.

   — Коим образом?

   — А здесь много панельных домов. Комбинат сыпет в бетон вместо щебенки из известняка гранит, мрамор и камешки похуже. А даже у гранита радиоактивность выше фона местности.

    —  Откуда тебе это известно?

    — Да уж известно. Знающие люди говорили. А я натурный опыт проводил.

   Грибов подвел Антона к аквариуму. На его дне лежали большие тигровые сомики, вверху плавали лимонно-желтые астронотусы-гибриды с мощными челюстями. По ту сторону стеклянного сооружения на косом клочке бумаги красовалось лихое стихотворение:

 

КОМАНДИРОВКИ

 

               Берген-Бальзен, Треблинка

               Ау-

                       -швиц

               Равенсбрюк, Дахау

               Моа-

                       -бит

 

 

               Бухенвальд, Майданек

               Петер-

                        -бург

               Купчино, Обухово

                  

                     — неразрывный круг!

 

  Книзу от виршей — прибитый к кресту обалдевший 3D-смайлик. У этой рожицы высунут язык и почему-то пронзен пернатой стрелой. "Еще пузыря с самогоном там не хватает", — хотелось сказать Антону.

 

  Григорий, наверное, давно забыл про стенное художество и указал на то, что находилось в аквариуме вместо грунта — крупные камни различных цветов:

 

   — Отнимают у рыб массу пространства. А что делать? Эти камни я набрал на трамвайных путях, вымыл, прокипятил. Рыбки их терпят. Грунт из зоомагазинов не годится. Мелковат! Забивает сифон. Нужны средние камни. Их-то я стал набирать на стройке, а потом на домостроительном комбинате. Вымыл, прокипятил, поместил. Рыбы стали дохнуть. Одна за другой...

    — Здесь в ином дело!         

    — Иное — на дамбе. После тамошних камушков три дня лечиться, если есть чем. А если нечем — то полтора месяца. Не рекомендую использовать дамбу вместо пляжа.

  — О дамбе не знаю, а у вас на Бухарестской бог знает что творится. У-у! Пылища на остановках!

   — Ты кто? — спросил Грибов с удивительно наглой интонаций.

   — Как кто?

   — Ты пешком сюда пришел или приехал на собственном лимузине?

   — Пришел пешком, — наивно открыл рот Воскресов.

   — Раз пришел пешком — значит, ты пролетарий. Пролетарии всех стран, носите, пожалуйста, кепки! Не выпендривайтесь!

   — Понесло...

 Грибов молча достал с полки лист белой мелованной бумаги и положил на стол:

   — А ну потряси над ним свой есенинский чубчик! Хочешь, дам медицинский гребень? Сейчас проверим тебя на вшивость.

  Антон пару раз тряханул.

   — Обеими, обеими руками, дружок! — заметил Григорий, вынимая из футляра огромную, но мощную лупу. — Энергичнее!

  Далее махать чубом Воскресов гордо отказался:

   — Проверь свою башку лучше! 

   — Посмотрим и так. Не хватит — бритвой сниму!

 

  На бумаге среди обычной человеческой нецензурщины резко выделялись страшные черные точки. От наиболее крупных из них отходили витые отростки с клешнями-штепселями. Грибов положил на бумагу линейку и стал шевелить точки иголкой:

  — А это что?

  — Угольные фрагменты. Из них и должен состоять городской смог.

   — Ой ли? Ты не боишься? "Смог" в тебя вонзится, когда подрастет, и начнет сосать кровь или просто под кожей жить-прохлаждаться или согреваться, там-сям покусывать жирок и плодить детишек.

   — Тогда что это?

   — Черный микроклещ. Космический пришелец. Очень спирохетистый товарищ. Пять сотых миллиметра. Может дорасти до одной десятой. Итак, господа присяжные, модификация болезни Лайма Антону Воскресову обеспечена. Поедет он к себе в Невский район и всех заразит. Наволочки и простыни испоганит. Диваны, ковры, весь гардероб придется выбрасывать… Хе-хе! Живых марсиан шампунем не смыть. Сколько хочешь кирпичом голову дери. Хоть наголо обстригись!

   — Про Лайма и его болезнь не слышал. А скорее, давно забыл.

   — Да не Лайм! Не то! Намек. А лихорадка — некая помесь вялотекущего возвратного тифа с энцефалитом. Хе-хе! О точках сих ведает только парочка маститых зоологов. Да еще один канадский ветеринар… Людской медицине, всяким там КВД и Боткинским баракам, они не снились! Красота какая! Если и будут лечить — то неправильно и с опозданием! Хе-хе! Ох, не сам я трясусь, меня черти трясут, молодые спирохеты подбрасывают! Хо-хо-хо!

   — Хватит врать. Покажи лучше гиперссылку.

   — На фига она мне? Покупал, не выходя из дома, плоскогубцы-пинцеты, набрел в Yahoo на клещи, а уж с них — ни с того ни с сего на питерские вредности. Именно из-за микроклещей град Петров прослыл неважной столицей. Чрезмерно увлекались правители охотой, цепляли себе на нос черную гвардию. Энцефалитники чертовы, блоть. Русь погубили. Де сапрофитами, блоть! Ням-ням-ням! 

   — Ловко ты плоскогубцами Русь ухватил! Давай-ка, включим железо.

   — Ух, крякер! Восстановить информацию хочешь? Шиш с масличком! На ведущем диске зарэмлено два десятка бэдов. Сколько можно терпеть?! Ищи утиль на помойке.

   — Спасибо. Обрадовал.

 

 Воскресов поглядел на Грибова. Тот не казался пьян, но тонус его был охрененно зашкален. А физиономия выглядела одутловатой. "Чем он до меня занимался, чем он до меня накачался? — подумал Воскресов — Заел "Бизоном" или "Антиполицаем", когда звонок услышал?" — понять невозможно.

    — А ты вытащи трамвайные камни и разбей их молотком, — решив отомстить, завел речь Воскресов. — Хватит меньшего количества. Не будут зря отнимать пространство.

   — Вот и разбей, а я посмотрю, — лениво отмахнулся Грибов, — могу даже пожертвовать зубило. Благо у меня есть лишнее.            

  Зазвонил телефон.

    — А! Привет! — произнес в трубку Грибов.

   — Да так как-то. Здесь у меня Воскресов сидит. Интересуется, откуда в Купчине радиоактивность.

   — Да знаем, в норме. Только в два раза выше, нежели в других местах, включая Славутич, Киев и Гомель. Воскресову покоя и нет… 

   — Возьми трубку, — обратился Грибов к Антону, — сейчас Тигран тебе втолкует что к чему.

 

 

     — Алло! — взял трубку Воскресов. — Да. Да. Почему с бунтоватой улицы? Живу я не на Вакуленчука, а на Матюшенко. Другой район. Улицу Вакуленчука в книгу Гиннеса надо: состоит из одного единственного дома… А на Крестовском… Ясно, нормально. И без тебя знаю: не превышает... О, хитро ты повернул... Гм... про Пулково я не подумал. Наверное, все вместе складывается: и аэропорт, и свалка, и копалка, и гранит в бетоне... У сфинксов (напротив Академии художеств) также мерил — хорошо щелкает. Ладно. Мэрси. Орэвуар.

 

 

 

   — А знаешь, — обратился Антон к Грибову, положив трубку, — мне тутошняя экология до лампочки. Я здесь не живу, а значит, лишний раз не облысею. Меня пока интересуют конденсаторы. А через полгода-год и от них избавлюсь. Как потом освободиться от компьютеров? Будь они неладны!.. Надоели железки. И программы.

   — Займись-ка ты лучше...

   — Нет. Этим ты сам займись.

   — А этим я и без тебя занимаюсь.

  Грибов полез в шкаф и выволок оттуда силиконовую женщину.

   — Ну, ты и гриб! — вырвалось у Воскресова.

   — Готовлюсь к Силиконовой долине. Я в отличие от некоторых в одну точку бью.

   — А я-то грешным делом подумал: у тебя в шкафу — теплицы с марихуаной. Первый раз подобного миллиардера вижу. Хоть бы для экономии купил резиновую или секс-шоповский агрегат на струбцинах...

   — Я — поклонник максимальной натуральности, — гордо ответил Грибов.

   — Какая же здесь натуральность?!

   — Ты попробуй! Лучше натуры. А гигиена?! То ли канал пережимается, то ли рецепторы… В чем ноу-хау не знаю, но сперма уходит тебе же в мочевой пузырь или в иную там полость — физического ослабления никакого! А психического и духовного — тем более! Интереснее всякой вазэктотомии. Бабы вообще не нужны. На фиг! На фиг! Ни малейшего SOS от отсутствия бабского духа нет. Потерхаешь такой силикон — сразу чувствуешь себя Наполеоном.

 

  В это время шкаф заходил ходуном. Из него послышались странные звуки: будто, там скребло когтями о стенки крупное животное. После чего из шкафа раздался мощный зевок, а затем — дичайший звериный крик. Похоже, кричала гиена. Грибов не обратил на звуки вни­мания:

   — А через год-полтора и Антон Воскресов почувствует себя Наполеоном: на него нацепят две звездочки и отправят служить на радарную станцию поближе к морским котикам или голубым песцам. А глядишь, он и с белыми медведями подружится.

 Вариант — очень вероятный. Воскресов его подзабывал, думая о грядущих передрягах.

    — А что в шкафу? Бабака Баскервилей?

    — Понравилась? Предпочитаешь силиконовой женщине?

  Воскресов постучал ребром ладони по торцу шкафа. Оттуда донесся полузадушенный вопль, раздалось бульканье. Бульканье сменилось клокотанием.

   — Га-ха! Ты поосторожней! Убьешь человека!

   — В чем дело, Грибов? Там у тебя камера пыток?      

   — А не знаешь?! Всего-то генератор случайных процессов.

  Генератор почувствовал, говорят о нем, и скромно замолк.

  Грибов прикрыл ладошкой рот и зевнул.

   — Ты меня сегодня разбудил, — прокартавил он, и, словно извиняясь за эти слова, добавил: — Твой покорный проснулся часа в четыре, ходил из угла в угол. К двенадцати только-только задремал, к искусственным и естественным женщинам не притрагивался, а здесь ты явился.

   — Еще додремлешь!

   — Как бы не так! Теперь бодрствование обеспечено до конца дня. Чем теперь заниматься?

   — А займись ты ...

   — Сам займись!

   — А нечем заниматься, поехали в Поповку.

   — В Красный Бор, хочешь сказать?

   — Туда именно.

   — А что мы там потеряли?

   — Я? — Конденсаторы. Сегодня не пустили на Южную ТЭЦ. Посмотрю нужное, а ты промнешься, полюбуешься природой... Давай собираться на электричку в Обухово...

 

 

  Грибов захохотал. Упал на диван и принялся демонстративно перекатываться с боку на бок и бить себя куда придется.

      — Где ты видел: из Обухова, средь бела дня, — и вдруг электрички? На железной дороге тыщу лет — сплошные перерывы! И чем дальше — тем дольше. Сегодня — не знаю. Вчера прерывались с девяти тридцати аж до семнадцати двадцати пяти. А божеское недоразуме­ние — 96-й автобус для депутатских маршруток? Хе-хе, брат! Для медвежьего угла сойдет и виртуальное расписание! Пусть его вороны и галки читают! А интервалы — межобластные! 

   

   — Дела, — произнес Антон. — Тихая и неслышная революция.

   — Революция еще с генсека Гороха. Потом она углyбилась и продолжает углyбливаться дальше. Трамваи на Лиговский проспект днем не ходят лет двадцать, поворачивают в парк. Путь длинный, его всегда найдется причина перекрыть, а ремонтируют его днем, а не ночью, как было положено раньше. Экономят на прожекторах… Но вернемся к нашим баранам. Трох-тибисдох! Довезу тебя до Поповки. А там будет ясно. Назад, может, сам вернешься. Едем?

   — Едем!

  Грибов засунул искусственную женщину в шкаф и захлопнул дверцу.

   — У-а! Уа! У-а! — донеслось из шкафа.

   — А ты еще, оказывается, отец силиконового ребенка...

   — А ты думал!

   — Так что там?

   — Оглох или память отшибло? Повторяю: генератор случайных процессов. Я не проверял его четыреста девяносто мегабайт. Мало ли там дряни позаписано. Для меня самого — неожиданность его тарабарщина. Еще не привык.

  Вскоре белый москвичок со студентами выехал из города и помчался по шоссе. Благополучно миновав гибэдэдэшников, а после них — первый поворот, Грибов свернул к обочине, остановился и обрадовал:

   — Дальше ни с места.  Веди машину. Я не выспался и просто засыпаю.   

   — С кислых щей? Я разучился, как только научился.

   — Давай меняться местами. Каждый российский офицер должен уметь водить транспорт. А тебе скоро вездеход по тундре гонять, куропаток распугивать.

    — Даешь!

    — Я тебе покажу, где Красный Бор, где что. Буду за тобой смотреть — и дремать перестану. Дело для меня новое, передовое. А руль — чистый автоматизм. Боюсь въехать в болото, а на одной трансмиссии оттуда не выедешь.   

  Несмотря на перерыв в вождении, Воскресов довольно уверенно повел. Правда, езда стоила ему большого напряжения. Физиономия студента перекосилась от мышечных спазмов. Смотреть на него Грибову было просто смешно.

 

   — А вот и Красный Бор — минут через двадцать заявил Грибов.

   — Интересно, а где здесь знаменитый полигон химических отходов, то бишь растворителей? Говорят, он давно переполнен, но я здесь бывал и ни разу не видел подтечек...

   — Ах, эколог чертов! В тундап тебя заносит! Машиной управляй! — Грибов прихватил одной рукой руль и принялся выправлять движение машины. — На фига тебе экология? Я знаю?! Не течет — значит, не течет! Ведь в Саперном есть целая Джомолунгма из твердого гумна. Удивительно: в книгу Гиннеса не попал сей факт! Зато отметка о высоте на карте имеется. — Грибов отдал руль Антону. — Но растворителями — хоть всё там обойди — ни капли не пахнет. Тьфу! Чувствую, нас опять несет. Ты точно достукаешься! Не доживешь до собственной смерти! Что на тебя находит! — и Грибов опять начал выправлять руль. — Кого-то, и правда, ждут песцы, но не на Таймыре, а на Колыме.

   — …

   — А еще лучше туда отправить на исправление Грин пи-пи Длинного Чулка. Тра-та-та ползучие заставили дураков запретить противомалярийный дуст, а теперь эликсир бессмертия — трансгены уничтожают. Последнюю надежду прогрессивного человечества.

 

  Студенты оставили "москвич" метрах в пятидесяти от подстанции. Григорий призаголился и нагло собрался загорать на травке на самом виду у случайных прохожих, а Антон отказался от намерения сделать чертежик и сразу же отправился к администрации, которая почему-то решила разместиться рядом и подставить свои мозги и требуху действию электромагнитного поля. Это выглядело даже очень интересно.

   Григорий поднял с травы и принялся жевать какую-то былинку. "Ничего. Домашнюю животину здесь вряд ли выгуливают. Небось, не заражусь эхинококком или чем-то подобным".      

   Солнце стало припекать. "Дурацкое положение! Не подумали о пикнике! Даже воды нет! Влип ни с того ни с сего!" Однако постепенно у Грибова открылось второе дыхание. Он и дремал, и неведомым образом все вокруг видел зажмуренными глазами, слышал, обонял, осязал, но почти мгновенно забывал воспринимаемое. Ни воды, ни еды ему уже не надо. Пели птицы, стрекотали насекомые, тихо колебались деревья, со станции доносились редкие звуки цивилизации. Время замедлилось или наоборот убыстрило свой ход — не понять. Мелочи жизни смыты огромным потоком. Словно большая река, Волга или Енисей, смела лишнее, сделала пеньки, рытвины и занозы тайного пространства души ненужными. Грибов никуда не хотел ехать, никуда не хотел идти. Ему теперь — всё всё равно и безразлично. Засасывала внутрь дневная прозрачно-воздушная и, естественно, не черная, а волшебно-бесконечная, но более опасная неизвестная стихия.

  И мелькнула рифма: появился сияющий Воскресов. Рот у него был до ушей.

   — Крупно повезло. Теперь ни на Южную ТЭЦ, ни на иную не надо ехать. Попался разговорчивый работающий пенсионер. Главное теперь — суметь разобрать собственный почерк. Работничек рассказал обо всем. Даже о городских и областных ТЭЦ. Об одном только умалчивал: о том, куда идут кабели, о характере нагрузки. Да мне и не надо.

    — Будто слепой. ... идут провода и какая нагрузка?! Что там за китайские фонарики качаются? Поплавки? Что за зрелище? Буи для воздушных купальщиков? 

   — Посмотрим?

   — Отчего не посмотреть! — вдруг отошел от своей лености Грибов.

 

  У Воскресова — сегодня праздник: фактически закончена работа дня, недели, а то и месяца. А законченная работа требует немедленной награды. Конечно, и пенсионера надо отблагодарить, коньяка поднести. Но не сегодня. Неудобно возвращаться назад. А он может и отказаться. Коньяки и такое прочее могут быть приложением к чему-то другому. А феерические фонарики-поплавки, разметавшиеся в воздухе, сами по себе походили на праздник.

 

  Студенты перешли на другую сторону железной дороги. Ограждений — нигде. Действительно, кому нужны провода, железные палки, мачты, растяжки? В отдельности они не смотрелись. Но общее зрелище было грёзоическим, с налетом некогда исчезнувшей детской мистики. Или небо ныне слишком голубое?

   Воскресова так и тащило вперед. Грибов плелся за ним шагах в восьми. Перепрыгнули через несколько канав. Благо они оказались сухие — неудачный прыжок не привел бы к неприятным последствиям. Много поваленных столбов. К большинству прикреплены провода, причем без изоляторов.

 

  Где гуляют двое? Территорию с проводами и цветными "буями" они давно миновали, не найдя в ней интересного. Иногда бывает: издалека привлечет человека зеленая рощица, а подойдет он к ней ближе, войдет в нее, а там ничего, кроме неприглядных зарослей, крапи­вы и комаров. Воскресов и Грибов шли, и шли очень быстро. Они по-прежнему не отдавали себе отчета, куда их несло. И паутину нацепляли, колючек на брюки и носки набрали. А всё — трын-трава. Идут себе и идут. Солнце в рощицах уже не палит. Березки навстречу шествуют. Вдруг камни какие-то большие, непохожие на валуны...

  Из-за деревьев вышел человек в камуфляже и навел на Воскресова карабин:

   — Стоять! Стрелять буду!

   Из-за других деревьев возник второй камуфляжный. Этот тип ухмылялся в усы. Карабин у него болтался за спиной. Наводить его на кого-то или даже брать наперевес он не собирался. 

  Отставший Грибов затаился, остального он не видел. До него донеслись только слова команды, обращенной к Воскресову:

   — Р-руки за го-лову! Пальцы — в за-мок!

  Оставаться здесь далее Грибов счел неуместным. Да и ситуация рискованная: задержка грозила продлиться надолго, а у стоящего далеко на обочине "москвича" не заблокирована левая задняя дверь.

 

 Подошедший усатый караульный принялся обыскивать Антона. Первый караульный нацелил карабин в землю у пяток Антона, но в любой момент мог повернуть его на недостающие тридцать градусов.

  Обыск закончился. В спину Антону уперся ствол:

   — Вперед! Шаг-гам марш!

  Воскресов двинулся через кусты. Его руки были по-прежнему заложены за голову.

   — Ку-уда прешь! Иди по дорож-жке.

  Воскресов и караульные проходили то густые заросли, то полянки. Затем они пошагали по валяющейся на земле колючей проволоке, прошли какое-то подобие распахнутых разваленных ворот и остановились у огромного земляного холма. Холм имел дверь.

   — Откры-вай! — прозвучала команда. — Захо-ди!

  Воскресов оказался в грязной, заплеванной комнате. Горели лампы дневного света. Из маленьких зарешеченных окошек под потолком падал тускло-молочный свет. У комнаты была и другая дверь, которая вела далее вглубь.

   — Садись на стул. Отвечай, кто ты есть?

   — Что отвечать? Документы — у вас.

   — Отвечай, кто такой. Как в зоне очутился?

   Минут через пятнадцать пристрастного допроса усатый караульный сделал предложение:

   — Выбирай, куда тебя сдать: в милицию, в ФСБ или куда погаже?

   — Вам виднее.

   Усатый не соизволил удивиться:

   — В углу — водопроводный кран. Вон — швабра, вот тряпка, вот — ведро. По-мещение уб-брать!

 

   "А ситуация-то знакомая!" — подумал Воскресов.

  Лет двенадцати-тринадцати он с двумя подростками ездил в Петро-Славянку. Недалеко от этого поселка они уже с год паслись на примыкающей к номерному предприятию территории, где располагался огромный склад утиля под открытым небом. Однако в тот последний раз территория ограждалась. В стране — разруха, а древнюю свалку решили оградить и обустроить!

  Гораздо позже Воскресов узнал, свалка у Славянки — настоящий Клондайк. Но если раньше на ней трудились немногочисленные старатели, вырывавшие кусочки печатных плат, детали переключателей и прочего для последующего извлечения драгметаллов, то отныне золо­тоискатели стали организованными. А путешествие на Клондайк необходимо заранее согласовывать и отстегивать большие бабки.   

  Тогда-то троица подростков и напоролась на людей в камуфляже. После выяснения больных вопросов: "Кто послал?" и "От какой фирмы?" ребятам бросили под ноги грабли, скребки и дворницкие метлы. А одному особо прилежному в работе — Сережке Климову поручили вымыть пару помещений в пристроенном к зданию "ящика" флигеле.

   

   Воскресов очнулся.   

   — Н-не буду убирать! — заявил он.

   — Ах, ты не будешь! Сам и напросился! Мы собирались тебя отпустить! Хальт! Повезем тебя в Питер, а там с тобой разберутся. А сейчас составим протокол, и ты его подпишешь.

   — Составляйте, — неожиданно для себя проговорил Воскресов.

  В особо укромной части мозга у него брезжила непрожеванная мысль: при дружелюбном расставании с караулом ему вернут только студенческий билет, а блокнотик с тарабарскими каракулями — замылят; но при разбирательстве по всей форме, пусть в филиале ГРУ, ему наверняка вернут и блокнот.

  Составлять протокол никто не стал.

   — Давай руки, — скомандовал усатый караульный.

   Воскресов не пошевелился.

   — Еще и сопротивление оказываешь!! Тебе будет хуже!

 

   Усатый снял трубку и, не набирая номера, что-то произнес в нее не то на блатном, не то на нечеловеческом языке. Во всяком случае, Воскресов ничего не понял. Не прошло и нескольких минут, нарисовался хмырь, облеченный в черный кожаный жилет, швырнул на стол мудреную упряжь. На Воскресова бросились все трое, завели ему руки за спину, прибинтовали их друг к другу. Потом обмотали тело вонючими вожжами, надвинули на голову мятый кривоватый чепец. Глаза теперь закрыты. Воскресов сделал вид, будто отключился. По крайней мере, ему захотелось отключиться. Он уже не обращал внимания на происходящее, на всё уже ему наплевать: играйте, мол, сколько вздумается, мне-то какое дело. Антона потащили. Бросили на мягкое, опять повозились с упряжью. Вскоре Антон догадался: он в машине, его везут. Машина недолго подергалась на ухабах, стремительно помчалась, остановилась, стала выворачивать, опять остановилась. Воскресов почувствовал, его схватили и волокут, ступни дважды больно ударились о препятствие. Вот, похоже, посадили в кресло. Наверное, еще одна машина. Вдруг мотор "машины" грубо застрекотал, затрещал. "Вертолет!" — дошло до Воскресова.

                                 

 

   Прошло минут двадцать, а может, пятьдесят, но не исключено и больше. Люди в вертолете говорили (иногда, повторяясь, орали) то на обычном русском языке, то на нелепом лающем наречии. Разговор на русском языке чаще шел о каком-то гражданском или военном чиновнике. Хороший, дескать, тот работник или нет. То ли он делает по службе или не то. Порой разговор даже на русском языке превращался в совершенную бессмыслицу. Поэтому Воскресову казалось, он не летит в вертолете, а ему снится, что он летит.   

   Вертолет сел. Воскресова развязали. Освободили и голову, и руки, и глаза. Особенно осмотреться не дали, но без того ясно: они находятся на крыше очень высокого здания. Впереди и по бокам, насколько хватало поля обозрения, простирался нескончаемый, неопознавае­мый индустриальный пейзаж. Поблескивали лужицы озер или болот, мелких прудов, зеленели чахлые рощицы, но всё затмевали, забивали многочисленные отдельно стоящие здания с трубами, ансамбли промышленных зданий, эстакады, виадуки, башенные подъемные краны. Утыканные блестящими выступами и многочисленными параболическими антеннами крыши некоторых зданий напоминали надстройки на верхних палубах боевых кораблей. 

  Путь внутри здания показался долгим. В проходах, переходах, у лифтов идущих встречали вооруженные люди в кожаных жилетах, проверяли жетоны идущих.

   — Куда? — спросил на повороте очередной человек в жилете.

   — Идем к ЬЬЬ. — Имя человека не было лающим, но Воскресов не смог его разобрать. То ли человека звали "Мянь-Мянь-Мянь", то ли "Нь-Нь-Нь", но притом не "Мянь" и не "Нь", но очень скоро произносимо и коротко. Можно воспринять только мягкую концовку окончания, не звуки, предшествующие ему.

   — Промoхо прoйдете! — отозвался кожаный жилет.

   Делегация протиснулась в длинное узкое помещение. Место, где все оказались, походило на начало конвейера.

   — С чем пожаловали?

   — Да вот привезли вам материал.

   — Действительно? — удивленно вскинул брови ЬЬЬ. — Ну-ка, ну-ка, — ЬЬЬ посмотрел на прибор в форме карандаша. — Какой же это материал! Это объект! Полностью готовый объект! И настраивать не надо! Идите на седьмой этаж... Немедленно!

   Депутация, ведшая Воскресова, стала пятиться.

   — Быстрее! Быстрее! — подбодрил ЬЬЬ.

  Выходя, Антон увидел в углу у двери огромный стеклянный цилиндр со стоящим в нем по стойке "смирно" заспиртованным ухмыляющимся человеком. Лицо человека вроде бы знакомо, а ухмылка пронзительно и явственно выражала мысль: "Ага! Всех надул! Обманул директора кино!" Антон успел прочитать надпись на бронзовой табличке:

 

 

Ruslan Okolesov,

Cicindela campestris[1]

 

 

  Охрана на седьмом этаже состояла не из кожаных жилетов, а из одетых в хитоны людей, похожих на самураев. Пришлось шагать мимо их жестких взглядов. Один из самураев присоединился к идущим.

   — ТТТ вас примет сразу, — проговорил он. И провел в небольшую комнатку, за приоткрытой дверью которой опять начинался длинный коридор.

  ТТТ, человек неопределенного возраста и неопределенной расы, осмотрел вошедших. Потом отделил взглядом Воскресова от остальных.

   — Пройди сюда, — указал он на пространство рядом с собой.

  Пару минут ТТТ молча созерцал Антона.    

   — Что ты хочешь? — вдруг спросил ТТТ.

   — Ничего не хочу, — ответил Воскресов.

   — Как ничего не хочешь? Что ты хочешь не сейчас, а вообще?

    — Ничего не хочу, — произнес Антон, неожиданно понявший метафизичность вопроса, — хочу проснуться.    

— Откуда ты знаешь ответ?

— А я уже просыпался, но частично и не на долгий срок. Но проснуться лучше полностью и окончательно.

   — Ладно. Но в земной жизни, что дoлжно хотеть?

   — Обычно важны три "Д": Дееспособность, Дело, Дорога. В этом словно бы суммирована наша земная командировка. Например, просто способностей или просто здоровья мало. Дееспособность их подытоживает, заостряет. То же с Делом и Дорогой. Дело без Дороги не пойдет, может оказаться чем-то факультативным...

 

   — Оччень ххорошо, — пробубнил себе под нос ТТТ. — Почти правильно, но главное в земной жизни — связь. Мы приходим сюда связываться, и связь — часто мы сами. Связать одно с другим — вот задача!

 

 

   ТТТ достал толстый стеклянный карандаш, глянул на его табло и принялся усиленно думать: "Так, так мы имеем сейчас... Кто, кто стоит передо мной? Да-а! Он и есть!

   Бессмертный! — продолжил про себя ТТТ. — Передо мной живой Бессмертный! Тот, которого мы искали вечность! МЫ НАШЛИ БЕССМЕРТНОГО! Нашли мы, а не кто-то еще! Реально ли сие?! СЛУЧИЛОСЬ!!! Стряслось, наконец!!! Почему не рушатся небеса? Ведь не­беса не рушатся, а я спокойно сижу! Бессмертный! Бессмертный! Повезло-то как! Гм..  Гм... Да, но что будет с нами? Что с нами произойдет? Мы будем не нужны. Сорок тысяч сотрудников во всей Евразии… Их функция успешно выполнена… Долой их! Долой! И нас в том числе. Зачем это мне трэба? Зачем это трэба филиалу?" И ТТТ обратился к собеседнику:

 — У тебя НЕТ ДОРОГИ. Очень жаль. Наше учреждение переполнено искусственно сделанными талантами, людьми-компьютерами с аналоговыми мозгами. Направить тебя с твоими природными достоинствами и непостижимым вектором будущего не в моих силах. За три пустых столетия мы разучились это делать…А до них, если не считать одного полубессмертного мавра, пустовали полторы тысячи лет. Не мнимое падение античного мира и не Пресвятая инквизиция здесь виноваты, — изрек ТТТ и обратился к сопровождающим:

   — Объект ликвидировать. И без ореолов! Без побочных эффектов!

   — Три тысячи вольт против ореола хватит? — спросил самурай.

   — Вы с ума сошли! — вскричал ТТТ. — Зря к нему нестандартная фамилия прилеплена?! Необходимы пятнадцать миллионов вольт. А то и ускоритель! Ведите на экспериментальную установку. ВВВ распорядится. Он в подобных делах специалист. Напоминаю пароль: "Великий Пан — тюнер!" Надеюсь, и Субботовых больше не будет!

 

  После ухода посетителей ТТТ дал еще одно распоряжение: упразднить пост близ станции Поповка... Дабы никто не догадался.

                                                            

 

 

 

 

 

 

 

 

Продолжение эффекта № 4

(неожиданный рецидив)

                         

  Во сне Татьяне Быстровой явилась цыганка. Цыганка водила пальцем по Татьяниной ладони, словно перемешивая там невоспринимаемое, и твердила:

   — Ох, богатая будешь! Ох, разбогатеешь!

 

  Гадалка из сновидения не ошиблась. Ни с того ни с сего в середине октября выдали тринадцатую зарплату. В предвкушении шопинга Быстрова села в автобус. Только автобус тронулся, она почувствовала приятное покалывание выше и ниже зада, а также в промежности. Всё объялось властью незримых волн. "Как вкусно пахли в детстве карандаши, карандаши как в детстве мило пахли, — запела она про себя. — Что еще было в детстве?"

 

   — Разговариваете вслух, гражданочка, — заметила рядом сидящая толстая тетка. — А в детстве, скажу я точно, были вкусные жареные пирожки с яблочным повидлом. 

   — Не помню похожего.

   — Ах! Вот я болтаю! Тогда тебя, гражданочка, в проекте не значилось! А еще продавались пирожки с требухой по четыре копейки за штуку.

   Далее Татьяна Быстрова не могла воображать запах карандашей детства:

    — Да идите вы сами в требуху!

    — Это я требуха? Меня ты требухой называешь? Да я тебя, паршивка, сейчас тресну по башке. Сразу про свои дурацкие карандаши забудешь! Вкюсно пяхли, да вкусно драхли! Трахнуть, наверное, тебя, дура, некому!

   — Ты что, ведьма старая, несешь!?

 Тетка размахнулась и ударила Быстрову по голове. Быстрова сбила с тетки платок и вцепилась ей в старомодную прическу. Рядом стоящие молодые люди с открытыми бутылками пива принялись беззастенчиво ржать, а один из них демонстративно вытянул перед собой руку с бутылкой и полил волосы Быстровой:

   — Лучше расти будут!

   — Га-га-ха! — противно засмеялась тетка. — Так тебе, бзничка, и надо!

   Быстрова поднялась с места, наступила тетке на ногу, и, продравшись сквозь упрямые теткины колени, стала расталкивать толпу, направляясь к выходу.

   — Ну и нахалка! — раздалось рядом.

   — Су-у-ка-а! — подпели-подсвистели левее. 

   Кто-то невзначай поддал Быстровой в бок локтем, кто-то то ли лягнул напоследок, то ли ухитрился, согнув коленку, отвесить пинка.

  Выйдя на не нужной ей остановке и едва проводив взглядом отъехавший автобус, Татьяна машинально заглянула в пластиковый пакет.

  В пакете не оказалось кошелька с тринадцатой зарплатой. Татьяна заплакала и, не разбирая дороги, пошла прочь. Она проплакала минут пять, а затем принялась громко рыдать. Волосы ее растрепались, пальто... порвано. Видом она напоминала выставленную вон пьяную проститутку. Подошли два милиционера. Один из них, с тремя лычками на погонах, ударил Быстрову дубинкой по животу, другой пихнул под лопатку:

   — Куда прешь, стерва? Пойдем с нами. Отоспишься в КПЗ. — И здесь милиционеры, обнажая кривые желтые зубы, гнусно засмеялись. Милиционер с лычками, для острастки шмякнув Быстрову тем же резиновым орудием по впустую раздражающему глаз заду, авторитетно произнес:

   — Правительственная комиссия едет из Москвы, а здесь всякая шваль бродит по улице! 

 

  Татьяну бросили за решетку. Она села на казенную скамью, не обращая внимания на окружение. Повторяется мир, повторятся. А чем? Будто некогда на военных сборах, под нее подтекала чья-то лужа. Вокруг нее лежали и сидели интенсивно излучающие дух дерьма и лука бомжи…

    

  Так вкусно пахли в детстве карандаши! Карандаши так в детстве мило пахли!

 

   — Пусть убьют! — решила Татьяна Быстрова. Главное то, что я ощущала, когда мне было шесть лет. Уже тогда я полно и счастливо прожила свою жизнь. Большего мне не надо.

   Татьяна закрыла глаза и вспомнила не запахи, но яркие и сочные цвета своих первых акварельных красок: оранжевый и лиловый. Не те, какими они бывают во взрослой жизни, а настоящие оттенки исчезнувшего времени. 

 

 

 

 
 

 

 

 

 

Эффект № 15

 

 

   В графе "национальность" Петерман писал слово "хорват". Но ни одного хорватского слова не знал и не без оснований считал себя турком.

   После покупки нового саксофона он прекратил игру на музыкальных инструментах и почти полностью переключился на игру биржевую. Здесь ему стало крупно везти. И на рынке Forex, и на фондовом. А прежде-то баловством подобное представлялось! Изменилось что-то в мире подлунном. Не сглазить бы себя и пугливую судьбу!

Чуть не каждую ночь Петерману (то есть на самом деле Питиримову, если кто забыл) снилась игра на саксофоне. Саксофон во сне сильно вытягивался. При желании Петерман мог им достать до облаков, до луны, до звезд. И действительно доставал! А саксофон — не тром­бон, наполовину повернут в другую сторону… Зато у него… "Вот ведь Фрейд еще!" — думал во сне Петерман. Фрейд Фрейдом, но чем сильнее во сне вытягивался саксофон, тем больший куш отваливался Петерману на бирже.

   "А Соросом все равно не стать!" — обиженно думал Петерман. Успех тем самым становился словно бы неуспехом, настроение падало. И только виртуальная сновидческая игра на саксофоне давала какое-то удовлетворение.

 

   Раз в неделю Петерман читал в гуманитарном лицее факультативную лекцию по истории джаза. Это были действительно лекции, а не уроки. Джаз есть джаз. Здесь нужны демонстрации, но всякий раз, когда они требовались, Петерман приносил с собой музыкальные записи, либо заставлял играть знакомых музыкантов. Его обуял панический страх. Ему казалось, извлеки он из инструмента хоть один звук самолично, то сразу лопнет новообретенное биржевое благополучие.                  

   С Питиримовым (то есть с Петерманом, если кто забыл) случилось еще одно чудо: он начисто потерял способность к употреблению крепких спиртных напитков. А на стене его орехового кабинета у того места, где раньше стоял бар с бутылками арманьяка и хереса, разместилась нефритовая рамка с факсимильным текстом:

 

 

АЛКОГОЛЬ.

                                                                                                                                                                     Е. Янтареву.

       Когда толпа надеждъ растерянно рыдаетъ

       И дьяволъ прошлаго на раны сыплетъ соль,

       Когда спасенья н?тъ... лишь онъ не отступаетъ,

       Лишь онъ, ц?литель мукъ, священный Алкоголь.

 

 

       Въ немъ невозможное такъ сладостно возможно,

       Единымъ маніемъ мечты воплощены,

       Въ  немъ  дивно истинно, что было только

                                                                              ложно,

       И сны — какъ будто явь, и явь — какъ будто сны.

 

 

       Хохочетъ онъ въ глаза железному закону,

       Въ сн?гахъ творить цв?ты и вс?хъ зоветъ:

                                                                              сорви!

       Б?дняг?-нищему даритъ, см?ясь, корону

       И нелюбимому — в?нецъ его любви.

 

 

       О Царь отверженныхъ! О радость позабытыхъ!

       О претворяющій въ восторгъ земную боль!

       Ты въ зарев? в?ковъ — какъ сфинксъ

                                                      на черныхъ плитахъ,

       Владыка гордыхъ сновъ, священный Алкоголь!

 

 

   Прежние друзья-собутыльники Петермана сочли такое украшение кабинета насмешкой. Половина их куда-то исчезла. Некоторые решили: во всем виноват Янтарев. А приходивших в гости больше интересовал не Сергей Кречетов, но вечно лежащая на антикварной пишущей машинке Reinmetall книга поэта Ивановича: "Улечу в твою негую бленду"...

  Год назад, заставив издателя изменить название, Питиримов перевел на счет типографии недостающую для золочения обложек сумму. Заодно разжился трофейным раритетом. Существует и каменный вариант германской пишущей машинки. Он находится на одном из южных кладбищ Петербурга, на могиле безвременно ушедшего от нас поэта.

 

 

 

 

 

 

КБ-9

 

   Дмитрий Пещный двигался вниз, держась за поручень эскалатора станции метро "Петроградская". Туннель выглядел ободранным, невзирая на слегка подбеленную поверхность.  Ни с того ни с сего Дмитрию захотелось не спускаться вниз, а наоборот подниматься. "Что бы значило это желание? — задал он себе вопрос. — Вроде горький шоколад не ел, свежим инжиром его не заедал, витаминов не принимал…" И здесь Дмитрий заметил брюнетку со странным взглядом, на соседней движущейся вверх лестнице. Брюнетка, точнее, очень темно-темно-русая особа лет двадцати семи внимательно разглядывала трещину на потолке шахты и даже подняла руку с вытянутым большим пальцем, словно бы думала проверить: сколько дюймов в иероглифе, изображенном обязательными для города разрывами поверх­ности туннеля…

  До нижней площадки оставалось немного; Дмитрий мгновенно принял решение, и, сойдя с лестницы, отодвинул ограждение, сделал разворот вокруг пустой стеклянной будки и начал подниматься, догоняя особу с оценивающим взглядом.

 

   — Извините, мне показалось, вы художница…

  Прибрюнетистая нисколько не поменяла своего алтарного взгляда — скорее, он был природным — и в ответ промычала неразборчивое.

   Вряд ли немая... Слегка передразнивая ее, Пещный промычал нечто от себя, но промычал с довольно выразительной и почти нескромной интонацией, а затем добавил в том же тоне, но с привнесением в последний видимости крайней заинтересованности (вот-вот небо упадет, земля провалится или по другой причине жизнь на земле оборвется):

   — И в институте Репина не учились?  Или в художественном училище? — неожиданно хрипловато спросил он.

   И в ответ — нуль удивления:

   — Я закончила Мухинское.

   — Про него я и не вспомнил. Как оно теперь называется?

   — Художественно-промышленная академия, но зовут по-прежнему "Муу-хой".

   — Да! Трещины на потолке туннеля действительно ближе к промышленному дизайну, а в особенности — к муу-хову. А я получил диплом на курсах пауков…       

   — Вы очень похожи на человека военного. Погоны! И всё встанет на свои места… — вдруг замялась на последнем слове незнакомка. 

       

  Аккуратно выведя жертву своих еще непонятных устремлений на Каменноостровский проспект, Пещный уже не выпускал ее локоть. Ему грезилось, он находится в двух мирах сразу, ум рвался и туда и сюда. А здесь еще объявился и выдуманный третий мир: в голове завертелись строчки:

 

Хочет бедную убить,

Цокотуху погубить!..

 

   Надо бы убрать неподходящий мотив? А! Клин — клином!

   — Петро-градская род-ная сторо-на, — полушепотом пропел Пещный, незаконно адресуя слово "родная" своей спутнице. — А вы, вижу, не спешите. Могу кое-чем похвастать. Мне код Петроградской известен. Я знаю правила хождения по ней…

   — Какой код?

   — Ритм в делании поворотов направо и налево. Когда знаешь такой код, прогулка становится сверхзамечательной. Архи-нео-бык-но-вен-ной, — продолжал сидящий в Дмитрии черт, заодно направляя глазами острия произносимых слов "замечательной" и "необыкновен­ной" в направлении девушки. "Что не воспримет — то клетки ее кожи поймут…"

 

  Линия их прогулки нисколько не походила на изящную синусоиду, то есть не походила на волну, но ломаная, запутанная линия порождала нужные волны внутри. Даже нелепые кривоугольные траектории пальцев музыканта или ужасные иероглифы-значки на нотном ста­не порождают вполне гладкую и гармоничную мелодию, а некоторое пошлое безобразие — изредка невиданный экстаз. Пещный и девушка забредали в те или другие кафе, но нисколько не рассиживались, только слегка взбадривались. Дикий запущенный Петербург превра­тился не то в забытый романтический и никогда не существовавший Ленинград, не то в выдуманную для оформления этикеток Пальмиру-на-Севере, не то в фантастический зрительно звонкий мир из других измерений. В подобные моменты асфальт теряет ущербины, небо — серость, а улицы — знакомость. Город переоткрывается и приоткрывается, меняет лица. А в особенности под лживыми косыми лучами кинопроектора-солнца. То же и сейчас: воздух слегка запах сосновым лесом и почудился нарисованным. И далее путешествие оставалось бы галлюцинацией, сновидением, сбывшейся легендой, если бы Пещный не оказался верен самому себе. Часа через полтора, а может, и два с половиной, или четыре без малого… — всякая длительность потеряла смысл и определенность — где-то в окрестностях Артиллерийского музея всё померкло. Петрополь умер как оргазм.

      Кате удивлялась: они шли по одну строну воды и почему-то теперь идут по другую, будто они переплыли Стикс Двое двигались по огромному пустырю в центре города. Да это была свалка! Вокруг валялись половинки кирпичей, мятые пластиковые канистры, ржавые кон­­сервные банки, никогда не убиравшийся хворост, рваная бумага. Именно так в мавританских или испанских средневековых сказках недавние дворцы и сокровища превращаются в ослиный навоз и глиняные черепки. Прогуливающуюся парочку, похоже, вбросило сюда страшным взрывом, про который она запамятовала. Невзирая на дикость и сиротскую неухоженность, земля пестрела, представлялась мозаикой, геометрической головоломкой, лабиринтом. Не утренний снег первого января с обугленными петардами, пустыми бутылками, мандариновой кожурой... Компьютерная игра?

 

  Выстрелила пушка Петропавловской крепости. Закаркали вороны и смолкли. Странное ощущение сзади головы, весь мир находился в большой ярко освещенной резиновой груше… А если грушу сжать? Земля и старый ободранный асфальт? Вдруг они тоньше папиросной бу­маги? А если под ним ничего нет? Через полминуты тишины раздался непривычный звук. Кудахтанье? Слева и справа выросли крошечные деревянные домики…

   Многочисленное непрекращающееся "Кудд-куддах! Кудд-куддах!" — стало отчетливей.

   — Курятники! В центре города — курятники! — всплеснула рукой Катя.

   Еще несколько минут — и оба встали как вкопанные, увидев, окружение из клеток со львами, тиграми, обезьянами-мандрилами. Не входя в двери и ворота, они очутились в зоопарке. Они — безбилетники, непрошеные гости, и одновременно кто-то вроде космических зашельцев. Они — и тати, и всепроникающими боги сразу.

 

  Пещный был в своем репертуаре, он вспомнил: позавчера уже в сто первый или сто пятый раз прошел в Ленэкспо без билета и попал на нужную выставку, хотя отправляться на территорию комплекса не собирался, о новых объявлениях не знал, а просто решил подышать воздухом Гавани…

 

   — Мы прошли сквозь стену… И через мир… — прошептал Дмитрий изумленной Кате.

 Кате показалось: прошлое отрезано и вселенную подменили. 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эффекты № 16  и № 17

(потенцированные, зауральские)

 

   Жил да был в областном городе Званске Юрий Михайлович Переплюев. Кабачки и картошку он ел сырыми, а свежие огурцы — жарил.

   А почти рядом, в районном городе Зарвайске, имел честь проживать Михаил Юрьевич Светосватов. Этот герой звуками балалайки изображал фортепьяно, а игрой на трубе — аэроплан и больше всего на свете боялся, что кто-то разгадает секреты его самодельных медиаторов и мундштуков...

   

  Не будем описывать, как два приятеля встретились, как познакомились: то ли в поезде, железнодорожные чаи распивая, то ли где-то застряв на пересадочной станции и согреваясь теми же жидкостями из термоса, и не будем вспоминать, когда они начали чудить: до знакомства или после него, — мы, ребя, байки баем, а не мемуары пишем.

  Настоящий театр возник в тот момент, когда стал Михаил Юрьевич в гостях у Юрия Михайловича после принятия вместо аперитива крепкой сливовой наливочки есть горячие огурцы… Да! Наверное, стыд, срам, вежливость и прочую моральную сбрую потерял. Попробовал он огурцов и говорит:

   — Фу, гадость! Жареные, да еще несоленые, слизняки настоящие! Не то тыква, не то икра заморская, буржуазная!

  Твердит всё такое подобное, а сам ест, ест, ест. Остановиться не может. Килограмма три съел. Едва не прожёг язык и горло.

  А Юрий Михайлович глядит на обжору молча и ухмыляется, да покуривает трубку из сливового корня. 

   Перевёл дух Михаил Юрьевич, еле остановил челюсти, молотящие по инерции воздух, и прорезонил с зубовым призвуком да горловым усилием:

   — Жареные помидоры в смеси с чем-то — вещь приемлемая: блюдо народное, на идише приготовленное, но огурцы! Из какой оперы?? Что-то припомнить сие не могу!

  Произнес он и вдруг стал озираться вокруг себя подобно сумасшедшему. Он и сам заметил: очень глупо озирается.

 Смотрит Михаил Юрьевич: Юрия Михайловича нет, комнаты нет, а сидит он, Михаил Юрьевич, среди неизвестных плетней и огородов не то настоящих, не то сказочных. Словно на сцене театра кто нагородил их — не хватает только зрительного зала, а над головой — не потолок, а небо. Огромное небо, великое небо. Этакого неба Михаил Юрьевич никогда в жизни не видел! И плетни превысокие! И деревья здоровущие! Но смотрятся нарочитыми, декоративными. И Зауралье ли сейчас? Не Херсонская ли губерния?

   

  Думал Михаил Юрьевич, думал, уже и задремать собрался, да тут слетела с исполинского неба гигантская птица со страшным клювом, сделала три неуклюжих прыжка, подскочила к Михаилу Юрьевичу — и стук его по лбу раз, стук его по лбу два! Склонила птица голову в одну сторону, искоса посмотрела на жертву ярым красным глазом и стала про себя что-то соображать.

 

   

   И дошло здесь до Михаила Юрьевича: состоит он на 95,6 % из воды, как и положено огурцу, и долбает его жирная черный ворон-самка. Пить паразитке захотелось.

   

  Понял Михаил Юрьевич, конец ему приходит. Вернее, пришел. В голове грубейшие дырки… Прошла жизнь! Закончилась неожиданно! Не молиться же теперь! До свиданья, мир, до свиданья! Прощай окончательно! Вспомнил Светосватов-огурец свою кличку "Мишель", представил портрет Лермонтова, который имел честь созерцать лет пятьдесят назад в русской детской поликлинике на берегу великой и мелкой латышской реки… Вспомнил мавзолей шейха Муслехеддина в Ленинабаде и нахальных воробьев на рыночной площади в Зарвайске, дернулся на пружинистом стебле и умер.

 

   И сразу полетела его душа вверх, вверх, вверх. Наверное, в огурце начала тайно расправлять прозрачные крылышки...

 

   "Печальный демон, дух изгнанья..." — похоже, пропела отлетающая душа.

   —  И надо же! — продолжила она более отчетливо, обращаясь к кому-то бесплотному, но подразумеваемому, то есть к Михаилу Юрьевичу, оказавшемуся вне тела и ее самой. Стал он, как и все люди после смерти —  нуль без палочки. — Ладно бы от рук царицы Тамар принял смерть, а то — тьфу ты, от жареных огурцов!

 

  Возмутилась душа несправедливости, отстегнула незримые крылья и в свою очередь умерла с горя. Распалась на части: превратилась в два нейтрино, полтора пузырино и один грохотрон. Зазвучал грохотрон не то подобно трубе, не то — аэроплану. И возникло что-то ясное-ясное, исполнилось всё смыслом, а через миг — словно не было ничего. Осталась одна пустота. Одну пустоту в другой и различить невозможно. Нет сущего в белом свете, кроме их множества.

      

 

*       *

 

   А Юрий Михайлович Переплюев выбил свою трубку из сливового корня, пригубил в сорок четвертый раз любимой сливовой наливочки. После огурцов-то! И уставился на чучело рыси. Стал пристально-пристально глядеть. Устал от такого действа. Закрыл глаза. Не выдержал, еще раз на рысь посмотрел. Опять закрыл глаза, еще немного отдохнул. Потом третий раз посмотрел. И спрашивает строго у чучела:

   — Где Михаил Юрьевич? Почему его не вижу?

   А Михаил Юрьевич Лермонтов на портрете подмигнул, усмехнулся, открыл рот и произнес голосом Буратино:

    — Ки-ки-ре-ки! /"Ку-ка-ре-ку" то есть, по-немецки./

 

   Знак свыше получен! Обрадовался Юрий Михайлович, высунул свой большой язык, выпучил глаза и принялся расстегивать ширинку. И тут в глазах потемнело.

 

   — Ты что делать, гад, собрался! — закричал голосом Буратино Лермонтов. — Хоть убей не дамся! Разве укушу, но удушу обязательно!

   — А сам ты кто! — обиделся Юрий Михайлович. — На себя посмотри. Ишь, как барин вырядился! И художник приукрасил тебя! А в жизни ты плюгав, неряшлив и обликом неприятен был. Не возьму в толк, отчего в тебя Царица отчаянно влюбилась, а Царь приревновал и на Кавказ сослал!

 

   Обозлился Лермонтов, поднял в стороны руки, и плащ его обернулся черными демонскими крыльями. Бросился новоявленный Бэтмен на обидчика.

   — Ах ты, мышь летучая! — начал сипеть удушаемый Юрий Михайлович.

 

  Увидел он на Лермонтове-Демоне-Бэтмене таинственную холодную полумаску. Черный бархат, украшенный бисером. Сверкнул от бисера адский свет, и уяснил Переплюев: до пришествия спасенья не будет.

 

  Принюхался он: "А ведь не Лермонтов здесь! От настоящего поручика Лермонтова, говорят, несло чем-то горелым и нездешним. Кто же это? Печорин? Ведь Печорин — только вымысел. Эврика! А голова, голова-то знакомая. Кто же это?

  Да не Печорин, а Пещный! За что? За что, спрашивается? Позапрошлым февралем или раньше — не помню, после аварии на ТЭЦ замерзал командированный в гостинице… Принес я ему по дружбе электропечку с вентилятором, а теперь он душит! Чего он? Вот расплата!

   

  Стой! Стой! Да какой Пещный! Окончательно я очумел! Токи времени в голове сдвинулись! Светосватов, черт окаянный, мудрит! Аэроплан-фортепьяно грёба-ное!" За одну десятую секунды пронеслись отрезвляющие мысли, и понял Переплюев, сейчас умрет, но в синем его мозгу еще на десятую секунды вспыхнули слова: "Аэроплан! Аэроплан! Эх! Зря спирт для сливовой наливки покупал в летном училище! Плохой он спирт! Чувствую правым подреберьем: голый ацетон отработанный!".

 

 

 

Воспоминание о монадах

 

*      *

  Монады не влияют друг на друга.

 

*      *

  В каждой монаде есть все остальные монады, но их трудно распознать.

 

*      *

  Даже воплощенные в чуждом мире, они сохраняют способность к стремлениям и представлениям.

 

 

*      *

 

  Отражений не бывает, есть череда постоянных совпадений.

 

 

*      *

 

 Смысл дления монад — в оправдании предустановленной иллюзии.

 

 

 

*      *

 

  Увидеть монады очень просто: нужно быть особо одаренным трехлетним ребенком и иметь не менее чем 160 %-ное зрение.

 

 

*       *

 

  Наши души суть гниющие отходы монад.

 

 

*       *

 

  Главная не предусмотренная свыше дисгармония — в том, что желание гнить правильно неосуществимо.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Продолжение эффекта № 2,

феминного,

(Отпустили на побывку)

 

 

  Юлия шла из бани. Легкодушевное настроение. На плечи совершенно не давит атмосферный столб, а сила земного тяготения стала вроде бы раза в три меньше. Возьми в руки детский воздушный шарик — и полетишь-полетишь-полетишь! Да и без шарика идется, будто плывется. А домa, деревья словно бы не из твердых материалов сделаны, а из воздушных или из разных там безе, кремов, зефиров-пирожных и дутой кукурузы. Но это? На пути к дому посреди дороги расселась наглая собака Пряжка, принадлежащая Петровым-Сидоровым-Портвейновым — дворникам-мусорщикам, дроворубам-бензопилам, плотникам-стропальщикам-каменщикам — пылесосам на все руки. Собака и раньше никому не давала прохода. "Сейчас обгавчет, — с неприязнью подумала Юлия. — А было легкопарное эфирно-зефирное настроение! Исчезнет настроение, как пить исчезнет!" И здесь Юлия вспомнила, идет она не из психбольницы Скворцова-Степанова, а из сестрорецкой бани, а, значит, не пахнет сама собой! И пахнет, наверное, мылом, шампунем, лосьоном и медальоном, а не человеком. А, может быть, не пахнет ничем! Ну, собака-бабака! Берегись! Сейчас тебе будет на орехи! Юлия перешла на строевой шаг. Изображая пасть, полную острых зубов, широко открыла рот и агрессивно ощерила верхние зубы. "У собаки — сумеречное черно-белое зрение — поди, различит и в полутьме и на расстоянии!" Юлия так начала печатать шаг, что испуганная бабака Пряжка бросилась бежать, забилась под крыльцо и принялась там жалобно скулить. Упоенная победой, Юлия тем же строевым шагом подошла к крыльцу и прыгнула на него. Крыльцо рухнуло. Раздался плач обиженной Пряжки и серия всхлипов-писков. Внизу в щелях мелькнули то ли плоские черные человечки, то ли неровные тени. Представились вдруг эрогенные шахматные поля, уставленные плоскими гномиками со скорченными мордами. Опять тонко пискнуло. "Не прятала ли она там щенков?" — подумала Юлия. 

   Однако Пряжка унюхала другое, царапнула землю когтями, клацнула зубами и посторонние звуки пропали. В тот же миг Юлия почувствовала, что выздоравливает.

 

  И еще Юлия вспомнила совет психиатра: простым смертным лучше изучать Коран по сутрам с плохими рифмами, но не по Крачковскому, а кэрролловскую "Алису" — не в переводах, а в пересказе Бориса Заходера... "Действительно, — подумала Юлия, — нам ближе "Волшебник Изумрудного города", чем "Чародей из страны Оз". А еще есть мультики: "Хохлушка в стране чудес", "Хохлушка в Зазеркалье" — Киевнаучфильм!.."

  Похоже, клеился психиатр. А как не приклеился, строго заметил: "Кэрролл или там Роб-Грийе — не детективы Дашковой. Для чтения "Алисы" или "В прошлом году в Мариенбаде", нужно запастись необходимым, а начав читать — дочитывать до конца и не отрываться на другое. Дескать, у вас другое, и всё в порядке с памятью и вниманием…

 "Ныне точно нет другого", — поняла Юлия. 

  А еще о чём он балабонил? Хе-хе! Чеширский кот, мол, давно умер. Его улыбка-медуза сменилась парящей ухмылкой доктора Фрейда. Сигары этого мистика-атеиста не узреть, но ее аромат повсюду ощущается...

 

 

 

Былое и думы

плюс слух об эффектике № 18

 

 Шестнадцать страниц псевдонарратива изъяты цензурою.  Дмитрий Пещный вечно думает о всяком-разном запретном. А интересно он думает! Идейки с него так и соскальзывают, так и проскальзывают. Если бы они хорошо соскальзывали и куда надо, то здесь пребывал бы новый Пруст. Но цензор не хочет наводить читателя на идеи, какие никому, кроме Пещного, не пришли бы в голову. Иначе ни один дурак не будет на нашей глупой планете жить. Чем меньше идей — тем лучше. А о запретных озарениях лучше промолчать. Скажем, говорить о проходах и ходах в российско-финской границе — почти смежной с более важной СЕВЕРНОЙ ГРАНИЦЕЙ — здесь неудобно. Тем паче у Дмитрия ходы часто начинались на Старом Невском и в Репино. Известно, Пещный иногда держит при себе запаянный пакет с разговорниками, кронами и евро. На случай. Ведь можно автобусом, сновидением или Маннергеймом ошибиться. А в тот день, когда Пещный ошибается — остальные тем сильнее, не говоря уже о таможенниках, пограничниках и потусторонних выдрах. Финны и шведы часто выпивают, часто где-то застревают и отстают, носятся в тяжких снах у врат небесных. Потом, конечно, со скандалом возвращаются, но пока до того доходит, Пещный, оказавшийся при чужих документах, золотых ключиках и кармах, поступает подобно Фигаро. Да и документов ему не надо. Известно, как его временами заносит и уноси…

 

  А если неверно? Если на самом деле он давно умер и просто бродит, позабыв что-то под кровом обманно-логарифмических белых ночей или в достоевско-крокодилово-двойниковой мгле?

 

 

 

*     *

 

  В Ботаническом саду желтели листья. Петру Дюмову давно надоел ежедневный маршрут. Выйдя из главного здания БИНа, Петр резко развернулся. Он решил пройти вглубь. И предлог к тому был: иначе не отделаться от ухлестывания очередной воздыхательницы. Новень­­кой и свеженькой. Никто ее не успел предупредить... И чего ради вырвался из горла слащавый восточный комплиман? Дама и без того — словно на иголках, а здесь вдруг и сразу перевозбудилась. О чем она думает? Будь она одна, глядишь, и пригрел бы. Но у нее — две пары двойнят, муж с профилем и осанкой Каменного гостя. Не спутник жизни, а памятник конкистадору. На том свете он выбрал фенотип? …пороха и не нюхал, отсиживал зад рядом с аркой Генерального штаба, а потом — рывок, и пожалуйста: теперь наращивает мягкое место в шахер-махер-шараш-монтажке близ Смольного.

 

  Ударил яркий свет. Листья желтые, оранжевые, красные. Воспаленно-светящиеся. Еще не отдавшие душу. А был ли он, Петр, в этом году где-то вне своих обычных дорожек? У осенних клумб он увидел новой вспышкой, давнишнего знакомого — Пещного. Рядом с ним шла Катя.

   Дюмов кивнул Кате и, пожимая руку Пещному, спросил:

    — Где последний раз встречались? В СКТБ "Биофизприбор"?

    — Именно там, если не в ЦНИТИ "Морфиз….".

    — В "Морфизприборе" меня не бывает, — перебил Дюмов. Нет причин.

    — Есть. Бионика нужна везде.

    — Тоже бионика? — спросил Дюмов, указывая на Катю.   

    — Бесспорно! — деланно-патетически произнес Дмитрий.

   — Представил бы. Кто она тебе: сестра, жена, любовница…

   — Юбовница, — ответила за Пещного Катя.

   — Вот как! — в звуке "ю" Дюмов, разумеется, отчетливо услышал призвук "е".

   — А мы вошли в сад не через проходную! И в кассе билеты не покупали! — похвасталась Катя.

   — Ну и пусть. Не продаются билеты в райские сама-садики-садилы. Туда иной путь…

   — Пусть садилы. Хоть задилы. Неважно. Главное: Сады и Мазохи нам не требуются, — премудро заметил Пещный.

   Дюмов направился своей дорогой, но его настигли слова Пещного:

   — Ничего не слышал о Карене Акидорове?

   — Ничего. Отовсюду ушел, а что задумал, куда собрался — никому не передавал. Странно даже… Неизвестно, где его искать…

   — Известно, известно. Большой поворот в мозгах на Большом проспекте. Ушел крутолобый в монастырь. Не брали. Но победил взнос. Очень крупный. Прокуратура перекалилась, но не выяснила источник обогащения. Отмазался и теперь мечтает о судьбе столпника.

 

  Пройдя шагов сорок или тридцать, Дюмов понял: и в "Морфизприборе" бывать приходилось. Черт возьми! А главная протекция на атомный ледокол??? "Хе-хе-хе" — возник внутри ровный голос Фантомаса, и неожиданно добавилось: "Сват! Свят! Надо же, ловко память отключается! Как кто нарочно за нее дергает! Контора не гидасповская, но в прошлом году кое-что стряслось. Лучше бы рвануло! Висели там просушенные полем черно-лиловые дохлецы на раскаленных проводах. Доизобретались! Или это содеялось совсем в другом ящике или сновидении-ужастике? Да отчего же прошлое столь смутное?" Завуалилось озеро. Зашептался камыш. 

                        

 


 

 

 

 

Контроли из случайной выборки

 

  Ефросинья ходила по церкви и сливала масло из лампадок. Церковь пустовала. А до того они вместе с Аглаей на виду у всех выхватывали из подсвечников недогоревшие восковые свечи, толстые и тонкие, длинные и короткие — на переплавку. Одетые в черное старушки с засушенными лицами хватали бесстыдных монахинь за рукава, но божьи невесты лениво отмахивались. А теперь? Зачем надо сливать масло? То оказывалось ведомо одной Ефросинье. "Пол-то, пол плохо подметен, — бормотала себе под нос Ефросинья. — Стекла давно не чищены". Пол был чист, пыли на витражах — нет, но бурчать слишком нравилось — монахиня облегчала душу, ругая работу меньших служек.

   — Обмети крыльцо, — сказала она вошедшему в храм Василию.

   — А Ванька обметет. Он уходит через полтора часа, а здесь ему все равно делать нечего.

   — Знаем его, знаем. И как он обметет, и будто делать не будет.

   — И мы знаем. Почему его никто не выгоняет?

   — А я тебе милиция? Или заседатель? Юродивый, Ванюша-то. Юро-ди-вый. Блаженные храм украшают. А если чего себе позволяет, пусть бог за ним смотрит.

  И вспомнила Ефросинья: интересно Ванюшка повел себя перед масленицей. Очень ей стало приятно от воспоминания. Так приятно, что она одну лампадку пропустила.

   — А пол-то, пол плохо подметен! — опять пробормотала Ефросинья.

      

*       *

  По статистике каждый злостный насильник должен совершить за свою жизнь 170 изнасилований. Потакало общество его наклонностям или нет, сажало его усредненные полтора раза в тюрьму или нет, будьте добры, положенные от начала мира 170 изнасилований среднестатистический насильник совершит.

  Иван Полупайко еще не отсидел назначенные ему небом полтора раза и совершил пока не 170, а только 27 нарушающих закон эротических деяний. М-да! Небогато даже для воина-оккупанта! Впрочем, считают по-разному. Жертвы, говорят, частенько заранее настроены. На счету Полупайко — четыре посторонние старухи в возрасте от 60 до 88 лет, девять подруг жены, пять жен друзей, три развратные школьницы, сами его... Кроме того, он насильственным путем поимел трех побродяжек и трех работниц с соседнего текстильного предприятия, возвращавшихся поодиночке с вечерней смены. 

  Сегодня Полупайко вознамерился подежурить на верхнем полуэтаже нестандартной четырехэтажной хрущобы, повсматриваться там час-другой в пролет лестницы в ожидании подходящего объекта. Это его любимый способ. Трех из подруг жены он подобным образом заранее наметил и высмотрел. Те, конечно, узнали насильника, но, жалея его жену Машу, по их мнению, на редкость приятную и отзывчивую женщину — хотя и набожную, — не подали заявлений в милицию. Да и кто на красавчиков кляузничает? Очень похож на Шаляпина! Прямо копия! Жаль, не поет. Да и любой муж после такого "нападения" просто тьфу, а не что иное…

 

 

 "Подежурить" Полупайке не удалось. На площади к нему подошли два очень плюгавых субъекта: один из них держал микрофон, другой — телекамеру.

   — Я корреспондент московского телеканала "Аш два эс о четыре" Микита Ольстерович Голосид, — возвестил человек с микрофоном. — Представьтесь телезрителям и ответьте на вопрос: "Как вам живется, можется на святой Руси? — нагловатым тоном попросил он у Полупайко. — Вы чем-то недовольны?

   — Я Иван Полупайко. Работаю сторожем. Всем. Всем доволен, — отвечал Полупайко. — Претензий — ни к кому. Мне хорошо живется-можется на святой Руси. Пусть и говорят: мол, у тебя мозгов не хватает.

   Полупайко отошел в сторонку очень гордый и забыл о запланированном деле.

   

  Телевидение остановило проходящего мимо капитана-артиллериста.

   — А вы, ферцер-офицер! Как Вам живется, можется?

   — Как сказать. Зарплату офицерам — а не ферцерам, до чего нынче дошли! — надо повышать, квартиры быстрее давать. Переводят из одной части в другую, и везде ни кола ни двора. Будет зарплата, будет квартира — тогда и станет всё хорошо. Тогда: нет ферцеров и много мисс!

 

   — Однако, интересно! — заметил в микрофон корреспондент, нисколько не стесняясь. — До того интересно, что скучно. Господин Полупайко гораздо лучше ответил. — Не правда ли?

   — Истинный бог — правда! — ответил Полупайко и вдруг почувствовал себя нехорошо. У него страшно зачесался живот. Ванюшка задрал рубашку и начал, словно собака, быстро-быстро чесать грязными нестрижеными ногтями огромный безобразный шов — след падения на мопеде с высоты… Хирурги во время то еще удивлялись: почему крепкий сук не пропорол тело пострадавшего насквозь?

   

   — Кого еще спросим? Кто вы? — обратился телекорреспондент к пожилому человеку и тут же пожалел: "Начнет сейчас лепить про абсурдные пенсии ниже прожиточного минимума..."

   — Я доцент кафедры философии. До сих пор вынужден работать.

   — Пенсии не хватает?

   — Про нее молчу, хотя моим товарищам туго. Смены нет. Молодежь заканчивает факультет и уходит. Работать преподавателем никто не хочет. Завкафедрой меня и упросил продолжить преподавание. А так дети меня обеспечивают.

   — А Ваши бывшие студенты совсем не стремятся быть профессорами и доцентами?

   — А зачем им это надо? Правда, кое-кто аспирантуру заканчивает. Но защитится — сразу на сторону, PR кому-то делать или другое в том же духе.

   — Для престижа нужна ученая степень?

   — Степень сейчас просто покупается. Правда, не у нас. Даже кое-кто звание профессора получил после трехмесячных курсов, а потом еще и кандидатом в депутаты выдвинулся. Но не выбрали.

   Через пару минут помощник Голосида несколько коряво остановил на тротуаре неторопливо идущего человека с очень острыми и правильными складками на брюках:

   — Здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста, телезрителям! 

   — Очень рад! Я — Федор Максимович Петеньков.

   — Отлично! Скажите нам, счастливы ли вы? Хорошо вам живется на Руси?

   Петеньков ответил по-своему:

   — У меня есть миллион евро. Из них пятьсот тысяч я готов потратить на развлечения.

   — И как вы хотите развлекаться? — забыв о сути интервью, спросил Голосид.

   — Я родился в Баку. Туда я поеду летом и там истрачу свои кровные пятьсот тысяч.

   Произнеся это, Петеньков откланялся и стремительно удалился, явно чувствуя, что сказал лишнее.

   — Увы, Баку — не Россия, — процедил сквозь зубы помощник.      

 

  Вдруг корреспонденты увидели: по площади важно шествует непереодетый священник. Толстомясая ряшка размеров приличных, широкая сутана нисколько не скрывает великомощного живота. Любо-дорого поглядеть! Просто классика! Голосид толкнул напарника локтем и прошептал: "От соблюдения постов, наверное, раскормился!"

   — Есть другое мнение, — ответил напарник, — Джуна Давиташвили мне говорила: пузатенькие экстрасенсы и попы легче берут на себя чужие грехи, а взяв грехи, в отличие от худых, не болеют. Например, Фивейский у Леонида Андреева был худой, потому и загнулся. Пузатость у них лучше счесть не за профзаболевание, а за профзащиту. Пузо — что-то вроде молока за вредность. А о монахах такого не скажу. Толстые монахи суть извращенцы.

  Голосид прохихикал, но почел неудобным возражать. Но вспомнил очередные статистические выкладки. Особо сильно жиреют, оказывается, доноры и любители очень долгих постов. Телеса заранее готовятся к будущему дефициту ресурсов… "При-ро-да гос-по-да о-о-бма-а-не-ет! — мысленно пропел телекорреспондент. — А пост зачем тогда-а, за-а-че-ем?!"

 

   Вскоре священник поравнялся с корреспондентами. 

      

   — Представьтесь, пожалуйста, и ответьте на вопрос: "Как вам живется-можется на святой Руси?"

   — Я протоиерей церкви "Крашеное Яйцо", — ответил священник очень приятным, звучным, но женсковатым голосом. — Мне хорошо можется на святой Руси. Вот только сегодня сломался "Ауди", но к вечеру починят. Моцион мне полезен.

   Священник потопал далее.   

     — А вам как живется-можется на нашей святой Руси? — спросил корреспондент у прохожего, одетого в синюю тройку. — Кто вы? Представьтесь.

   — Это прямой эфир?

   — Не совсем.

   — Покажите меня в мелькающих квадратиках — и представлюсь. Меня никто не должен узнать.

   — Клянусь. Вас никто не узнает.

   — Я — вор, — тишайше промолвил прохожий в синем, — мне хорошо живется на святой Руси.

   — Что ж, пожелать творческих успехов в вашей профессии, к сожалению, не могу. 

   — А мне и не надо. Адью! — попрощался вор.

   — На сегодня хватит, — обратился к напарнику Голосид, а про себя подумал: "Неплохо бы повериться, откалиброваться на полноту опроса?" И сразу пришло на память шуточное произведеньице, какое имел счастье держать в руках пару дней назад:

 

 

РУСЬ

 

Одностраничная пьеса

из многочисленных закулисных действий

и бессчетных нормативных актов

 

  Замечание: в изложении действия и акты опущены вследствие художественной необязательности.

  Действующие лица:

 

Бомж-оптимист

 

Клерикал-ленинец

 

Хиромант

 

Астролог

 

Стоматолог

 

Либерал-идеалист

 

Евробандит

 

Плуто-ДЕМО-Крит

 

Пустопляс-милашка

 

Компра-ДОР ОРС НОД-1

 

Убежжённая проститутка

 

Мандатарий Госдома

 

Человек в сером

 

Подозрительно честный бюрократ

 

Первый подохлец

 

Второй подохлец

 

Сто третий подохлец

 

Энный подохлец

 

The End

 

   "Юморист еще тот сочинял. Знал куды бить... — начал соображать репортер. — Но правда в пьеске кривая и продольно-подпольная. А нам продольность не нужна. Наш срез — поперечный. А потому опроса почти достаточно. Но все равно сложно работать. Если бы здесь, на данной широте, нашу почву заменить австралийской (с побережья), а наши реки — чужими, то был бы другой театр. Австралия занимает шестое место по продолжительности жизни, а мы — второе по самоубийствам и первое — по пропавшим без вести… Да-а! Что-то в русской почве и воде лишнее и очень вредное, а чего-то катастрофически не хватает. А для дам — два отдельных опроса… Один — в салоне красоты, естественно, при наличии красоты. Другой — в мотеле, по предъявлению водительских прав… Бить надо Карасева за изуверскую выдумку! Но и вранья не хочется!"

   

   — Давайте подведем итоги, — в качестве ведущего обратился Голосид к воображаемым телезрителям. — Мы сейчас опросили тринадцать человек. Не посчитали только одного, который едет в Баку. Извините, растерялись и не смогли выяснить, счастлив ли он. ("Наверняка он подставное лицо, подосланное для сдабривания статистики, — пронеслась в голове мысль. — Чую, некоторые конторы сверхоперативно стали работать. Один бог ведает, какие новые управления и главки в них возникли".) Итак, оказалось, хорошо живется-можется первому господину — сторожу Полупайко; и последнему, квадратненькому, который представился, что он вор; и среднему, который нам сообщил-пропел, что он протоиерей церкви "Крашеное Яйцо".

   Ведущий сделал многозначительную паузу и продолжил:

   — Конечно, не хватает четвертого, воспетого когда-то великим поэтом Некрасовым, а именно: Гриши Добросклонова. Смею вас заверить, Гриша Добросклонов — это я, журналист телеканала "Аш два эс о четыре", Микита Ольстерович Голосид. Мне хорошо живется-мо­жется на святой Руси.    

 

   Голосид достал блокнот. Проделав сам для себя краткий отчет, против отметки об интервью Полупайко репортер написал: "Олигофрен или дебил. Материал вырезать".

   Микита Ольстерович задумался: "Кто у нас еще? Священник? Вырезать! Не надо раздражать надзорные органы. А Добросклонов? Бравада! В эфир не пойдет! Оставлю исключительно для друзей".

   Затем журналист провел жирную черту и ниже написал: "Пару отрицательных интервью отредактировать и сделать положительными...", а, написав, задал себе вопрос: "Ну, всё на сегодня? Ничего не забыл? Забыл, конечно, забыл! А вор-то, вор! Вот хорошо! Вот пикантно! Удача приходит неожиданно… Оставить! Обязательно оставить, невзирая ни на что, пусть даже и квадратненького! А главное — испортить подлинник записи... Впрочем, господа фуражкины без того всех мафиози знают".

   Однако закругленной концовки не получилось. Голосид вдруг почувствовал странную дрожь в коленных чашечках, на него повеяло бездной. Репортер поднял голову и понял: на него надвигается новый клиент. Из воздуха взялся? Словно из стены вышел… Пришлось достать давно выключенный микрофон, напарник принялся разворачивать телекамеру.

   — Добрый день! Извините, если вас задерживаю. Я — телекорреспондент Голосид. Представьтесь, пожалуйста, если не возражаете…

   — Не возражаю. Я — Дмитрий Пещный.

   "Только-только про контору подумал, а она — тут как тут!.. — пронеслось перед Голосидом. — Куда жалкому миллионеру Петенькову до этого хлыща из табакерки!"

 

 

 


 

 

 

Часть третья

 

 

"ШРОТ"

 

 
 

 

 

 

 

 

Производитель

 

1

 

   В торце здания прохаживался тощий усатенький тип. Заметив Святослава, он перехватил в руке серый предмет: рацию или мобильный телефон. Наверное, рацию: из предмета понеслись булькающие звуки…      

  "Где приходилось видеть усатую глисту? И не раз приходилось. В плаще и без плаща. В очках и без очков. С букетом и без букета. Иногда с тросточкой. А усы — без перемен... "

  Святослав Анов подошёл к лаборатории. Ее дверь полуоткрыта. Гм-м... Запирал вроде бы. Нормально ли с мозгами?

 

  В лаборатории сидели трое посторонних. Один, явно главный, восседал в кресле, повернутом спинкой к письменному столу. Двое других слегка покручивались туда-сюда на поворачивающихся сиденьях высоких лабораторных стульев. Гости вели себя подобно хозяевам. "К чему бы?" — подумал Анов.   

   — Нэ суэтись, дарагой! — произнес главный. — Мы по важнаму дэлу.

   — Морфин в героин не перевожу, если вы за...

   — Нам нэ нада гэроин. Что нам нада? — обратился главный к субъекту, сидящему слева.

   — Обработать эфедрин гидразином, — ответил тот.

   — Вас обманули. Применяют совсем другой реагент.

   — Мы агаворылыс, но ты-то знаэшь, чем нада абрабатывать. Вот и абработай. Мы заплатым.

   — У меня не завод. У вас нужных денег не будет. А в итоге — дешевый продукт. Не иное. Какой дурак сейчас возится с эфедрином?

    — Эта наша дэло.

    — Где? Когда я буду заниматься "ваша дело"? Здесь идет другой процесс, и времени у меня нет. (А ведь просто так не отделаться. Кто-то навел, дал точные сведения, гарантии. Скорее, уже и задаток получил). Вы знаете, не я начальник. Обращайтесь к руководству.

   — Нам нэ нада началнык. Мы знаэм, что ты можешь и что нэ можешь. Нэ нада нам кудри матать.

   — Достаточно, господа! До свидания!

   — Ты обо всем падумаль? Патом нэ пажалээшь?

   — Зачем жалеть? Мне жалеть нечего.

   — Пашлы отсюда, — скомандовал главный подручным. — Он другой язык лубит. С ным на другом языке пагаварят.   

 

2

 

  Несколько суток в помещении стоял страшный запах падали. Анов и уборщица Алена обыскали всё. А когда причины не нашли, решили: где-то под полом подохла крыса. Унюхать то место, какое избрала крыса, не удалось, поскольку в первые дни напасти Алена догада­лась опрыскать подозрительные места крепким дезодорантом, годным лишь для туалета. И только к концу недели Святослав вместе с вернувшимся из заграницы Семеном сняли крышку со своего "железа". В системном блоке — мертвая кошка... 

    — Достукался, хакер! — засмеялся Семен — То-то при запуске возникала розовая надпись:

 

 System hardware abnormal, press any key to continue!

 

   — Кто тебя вычислил? — продолжил Семен. — А я думал, напряжение в сети прыгает! Думал, датчик глючит!   

 

 Кошка была без головы и хвоста, довольно худой, вероятно, частично мумифицированной еще до помещения в компьютер. На ее задней ноге болталась петля из суровой нитки.

   — За петлю держали брезгливые, — подумал вслух Семен.

   Святослав нашел упавший на пол пистончик и поднял его. Подобными скобками обычно скрепляют пучки проводников, чтобы те не разъезжались. Тем не менее Анов обратил внимание на необычный концевой выступ…

   — Ясно, эта часть должна куда-то вдвигаться. Но куда? Не помню таких мелочей в железе...

   Святослав стал осматривать компьютерную требуху и особенного не обнаружил. Семен, сколько смотрел, ничего не увидел тоже, но перевернул крышку системного блока вверх ногами. И тут Анов снял с внутренней части верхней крышки корпуса диск, похожий на акку­муляторный элемент. Правда, размером он оказался крупнее. На его поверхности различалось отверстие-замок как раз для выступающего конца скобки.

   — Дело немудреное, — заметил Святослав. — Или забыли вставить или, скорее, вставили, но не довели до отказа. Поспешили. И защелка не сработала. — Пойдем-ка на улицу, прогуляемся.

   Оба экспериментатора отправились на задний двор НИИ, там вытащили из хлама относительно сухой мешок из крафт-бумаги и подожгли его. Ветра не ожидалось. Пламя медленно поползло. Осталось положить на середину мешка "аккумулятор". Когда Святослав с Семе­ном отошли метров на семьдесят пять, хорошо бабахнуло.   

 

  Взрыв непримечательный. Правда, им подбросило в воздух древний лабораторный таганок. Железка взлетела до уровня пятого этажа. Ее взлет и падение заметил в окно директор института. Взрыв он слышал, но не понял, отчего и где. Однако летающий таганок заставил директора высунуться из окна. Внизу — рассеивающийся дым! Посмотрев направо, директор смог опознать физиономии двух оглянувшихся виновников происшедшего непорядка. 

  На лестнице экспериментаторов ждала встреча с руководством.

   — Ну, Святослав? Опять пиротехникой увлеклись?

   — Поневоле. Продолжение того разговора, что у нас был пару недель назад. Злоумышленники устроили в компе опочивальню для дохлой кошки, а дабы никто не будил, заминировали.

   — Дела. А я собрался передать твои зальцбургские евро на службу безопасности. А далее для этой службы, нужно вас с Семеном до конца жизни держать за бугром. Кого тогда здесь охранять? Кроме вас двоих, никто валюту не зарабатывает.

   — Вопрос интересный, — промычал Семен, — но я больше не полезу в атомный реактор вместо робота. Разные прочие шведы пусть чистят там сами.

   — Другой вопрос интереснее. У нас Анов по реакторам не ползает, не надевает чешую из свинца. Он у нас — ефрейтор Сбруев. Сколько у него сейчас жен — семнадцать или двадцать семь? И если охранять каждую жену также? Зачем ему означенное количество?   

   — Преувеличиваешь, Игорь, преувеличиваешь, — произнес, почти не улыбаясь, Анов.

    — И сколько есть, ненормально.

    — У Святослава столько любовниц, а не жен, — поправил Семен. — Правда, фамилия напоминает библейское. Наверное, до земляничных полян здорово тренировался в каком-то чертополохе…

   Все трое загудели.

 

 

   — Ну, пусть четыре жены в разных городах. А детей от семнадцати любовниц сколько? Четырнадцать? Им евро с долларами переводишь? — обратился директор к Анову.         

   — С вашего согласия. Хоть и евро, хоть и рубли. Давай продадим технологию модулятора.

   — Нет уж, нет! А если скандал на всю вселенную? А если он не модулятор для кого-то и по-настоящему будет буравить мозги? Нам смоделируют еще не то коровье бешенство!

   — Мы сидим, как собака на сене, — вмешался Семен. — Такими производными интересовались японцы. Они люди спокойные, рациональные...

   — Нашел спокойных людей! В храме или на работе они спокойные. Поэтому и любят оттягиваться по-свойски. Кто поручится, что они не запустят ваш продукт в систему вентиляции токийского метро?

   — В мандарины модулятор еще не впрыскивали, но подозреваю, запустили кое-куда, — ухмыльнулся Семен. 

    — Ату тебя! Чура-чурочки! — просипел чуть не задохнувшийся от неизвестных грандиозных эмоций директор.

    —Не Чура, а Нифертётя из заоблачной академии. Без нифертитек. Полгода каждую ночь она снится Святославу. Но эврики — нуль.

    — Увы, тематика там, гошпода-товалисы,  иная, — добавил Анов.

    — Зато вериги расчудесные. Лишь бы Эзоп с Крыловым не ожили! 

 

 

 

Психоаналитик

Из разговоров в приемной

 

   — Сновидения! Ха-ха! Сновидения! Да знаете ли вы, что деньги, зарабатываемые в них, прокручиваются через страховую фирму мадам Соколовой!?

    — Х-х!

   — Да-да! Вы покопайтесь, поройтесь в ваших сновидениях. Выстроите их цепочку. Наверняка, придете ко сну, в котором подмахиваете странные бланки на розовой бумаге. К восемнадцати годам эти бланки подписывают все!

   — Х-х!

   — Соколовой охвачены и старики. Ее фирму знавали при Ленине-Сталине. Да-да! Подобно легендарному КооП. Между нами говоря, председатель КооП брежневских времен побогаче нынешнего Абрамовича! Да вот о КооП я не боюсь говорить, а о Соколовой — побаиваюсь. Хи-хи! Соколова была и при Николашке! И при Иоанне Грозном!

   — Х-х!

   — А вы с вашими сновидениями!? Да вы каскадер!! С каскадеров Соколова удерживает 70 % зарплаты и не возвращает. Ни в той, ни в сей, ни в тридцать четырнадцатой потусторонней жизни! И в тридевятой-тридесятой не получите!

 Эн-Эн покопался в своей памяти. Он стал довольно блекло вспоминать. Эн-Эн напряг свою память. А ведь правда! Он на самом деле лет двадцать назад заключал договор с Соколовой. Военная кафедра нарочно отпустила полкурса с занятий, прямо после первой пары. За­ставляла зайти туда, сюда и в частности — в двести сорок первую "А" школу, заполнить в семнадцатом кабинете для блезира и общего развития "казенные" бумаги, в том числе форму номер тридцать четыре ша. Память у Эн-Эн вдруг стала феноменальной. Тогда им недотепам выдали для чего-то и без внятных объяснений карманные деньги. Обрадовались! Просто так дают! Потратили на кино, мороженое и всякую ерунду... Премия за подчинение массовому дуракизму. Тот, у кого не было военной кафедры, того посылала кафедра физвоспитания. А тех, кто и от последней отделался — того к мадам Соколовой загонял здравпункт. Охватили всех. А сколько сновидений снилось потом! И неизменно возникал мал-малюсенький сон, в котором надо идти в двести сорок первую "А" школу в семнадцатый кабинет — против правил кабинет № 17 находился не на первом, а на втором этаже — и забирать там какие-то гроши.      

  А в недавнем сне разговаривал с кем-то в библиотеке. Да! С библиотекарем и разговаривал.  От нее и услышал: "Вы что, и это Соколовой переводите? Ну и вернут через полгода, да и то десятую часть".

 

 

 

Из святая святых

 

   — Если вам нужен обычный психоанализ, отправляйтесь в другое место. Лучше в столицу. Мой ассистент подскажет куда. Он… недавно оттуда.

   — …

   — Здесь — ни нового, ни старого психоанализа.

   — …

   — Да, жрецы, в том числе священники. Священников я тоже называю жрецами. Да, Фрейд! Но мы не обязаны подписываться под тем, что он говорил.   

   — …

   — А у Юнга вообще — проблемы с его же психикой. В попики ему следовало идти, а лучше в ламы. Сторонники Юнга у меня не задерживаются.

   — …

   — Ах, его формальные методы! Против формальных методов возражений нет, но здесь их не используют.

   — …

   — Кисея? Да я говорю с вами через кисею "Антигипноз", через две такие кисеи. Между ними даже прочная решетка есть. Потрогайте решетку, потрогайте. Вот! В отличие от некоторых, я не насилую своих клиентов.

   — …

   — Сквозь кисею я вижу вас, как вы меня видите. Без оптических обманов. Кто со мной говорит, мужчина или женщина, часто можно определить только по голосу.

    — …

    — А вы хотите меня изнасиловать? Потрогайте, потрогайте решетку, получите удовлетворение.

   — …

   — Разрядились?

   — …

   — Да именно! Кисея токопроводна, а решетка заземлена. Всё по-людски. 

    — …

    — Лицезреть клиентов не должно. Толкование поступков и сновидений заочно, например, по телефону, это недвусмысленно подсказывает. Реакция клиента часто мешает, вносит искажения его внешность. А клиенту могут помешать облик и манеры аналитика... Под всех заранее не подстроишься.

   — …

   — Бывают случаи. Порой неплохо знать и внешность. А ассистент в приемной для чего? Он подскажет. Важное упущено не будет. Но уже потом, в конце, когда исчерпала себя чистая интуиция. Клиента нетрудно попросить вернуться…

   — …

   — Да обнажайтесь сколько надо, обнажайтесь и хоть дрочите прямо там. Никто вам ничего не скажет. Телекамеры? Может, здесь и есть телекамеры. А может, и нет. Сами думайте.

   — …

   — Маски выдает ассистент. Дешевые маски лежат на полке по левую руку.

   — … 

   — Я разрешаю клиентам проверить наличие телекамер. Нет-нет да и приходят они сюда  с личным специалистом по безопасности. Это хорошо, когда клиент убеждается, что всё хорошо... 

   — …

   — Я стараюсь не запоминать проговоренное. Дневников не веду. Боюсь начать повторяться. Материалы дневников или протоколов незаметно отпечатываются в голове, создают мыслительные штампы. Психоаналитик окостеневает в своей деятельности. По той же при­чине я давно не пишу научных трудов.

   — …

   — Конечно, жалко. Целые теории из-под носа уплывают. Но и теории часто вредят толкованию.

   — …

   — Позавчера от меня одна за другой выскочили две лучшие подруги. По отдельности, естественно, исповедовались у меня. Эти лучшие подруги — два первейших врага. Здесь им истину не объявили прямо, но в глубине своих душек они поняли. Не передать, как обрадовались, что поняли. Ассистент говорил, у той и другой был хвост трубой.

   — …

   — Врет ваш Щеглов. Не исключено, в письменной речи он бы не допустил ляпов. И ему нужно говорить экспромтом. Бывает, что смысл вопроса доходит не сразу... Представьте гроссмейстера на сеансе одновременной игры.

   — …

   — Заметьте, Щеглов не пользуется кисеей. Его смущают телекамеры. Он тоже человек.

   — ….

   — И ни разу не заставали момент, когда "телепсихологи" краснеют, стыдятся и стесняются?

   — …

   — У этих спецов крен в физиологию и анатомию. О психике они забывают. Неудивительно, психологи в том числе.

   — …

   — Да! Колдовством не занимаюсь, но нечто из вашего душевного несварения беру на себя. Раньше по утрам делала пробежки для избавления от лишнего груза. Но есть и другие пути.

   — ….

   — Соколова! До сих пор, к сожалению, Соколова. А как прикажете быть? Может, вы посоветуете? 

 

 

 

Опять психоаналитик

 

С клиентом-2

 

   — Кладбища? Вы не догадываетесь что такое кладбища? Возьмите для примера Смоленское или лучше провинциальное, неиспользуемое. 

   — …

   — Не схватываете поднаготную? А вам не приходилось отправлять потребности на некоем диком запущенном кладбище, напрочь заросшем деревьями?

   — …

   — Ага! В детстве? Припомните, припомните свои ощущения?

   — …

   — Ах, вы очень поздно совершили первый половой акт. И голые девочки вам редко снились?

   — …

   — Почти не снились! А с мастурбацией как обстояло?

   — …

   — Сколь часто?

   — …

   — О! Кладбища для вас вдвойне привлекательны. Еще бы! Там до сих пор похоронены ваши нереализованные возможности!

   — …

   — Вот какие мы скромники! И в голову не приходило затащить кого-то туда!

   — …

   — А я вам заявлю, приходило, но помимо вашей садовой головы. Потому в сновидениях вы путешествуете по кладбищам!

    — …

    — И под кладбищами? Гм... Весьма интересно! Деталь требует особого подхода. Дайте мне пять минут на размышление и расслабьтесь; вспомните чувства, которые обуревали вас при хождении под землей... Сравните их с другими, обычными наземными.

   — …

    — Рабдовирусы и Дракула? Не знаю связи между бешенством и порфирией. Порфирия здесь — только одна из теорий.

   — …

   — О недостаточно излеченном бешенстве, честное слово, не знаю. Клянусь, ничего не найду на эту тему. Да нет! Вы меня просто сбиваете...

   — …

   — Говорите, есть случаи, когда вакцина опаснее контакта с бешеной собакой? Вы подразумеваете отдаленные последствия?

 

 

 

 

 

 

С клиентом-3

 

   — Гиперборея! Очень интересно! Страна легенд, надежд, земной рай!

   — …

   — Вам никогда не хотелось отправиться куда-нибудь в пещерную эпоху?

   — …

   — А не хотели жить в племени туземцев-папуасов?

   — …

   — Как вы относитесь к историку-математику Фоменко?

   —…

   — Да не про то! Вы лучше скажите, вдохновляет вас Фоменко или нет? Ага, вдохновляет! Припомните себя полностью, собственное тело, руки-ноги во время чтения Фоменко. Я помогу вам припомнить. Это я умею. Но сейчас важно не чье-то, а ваше припоминание. Итак, представьте, перед вами последнее произведение Фоменко. Вы читаете Фоменко. Что при том чувствуете?

    — …

    — Отлично! Очень хорошо: вы откровенно рассказали... И чувство облегчения есть? Есть!  Даже чувство, будто камень с плеч упал... А чувство усложнения? И чувство усложнения присутствует? И то и другое в наличии! И одно не убивает другое. Да это новая жизнь! Вы недовольны вашей нынешней жизнью. Получив новую историю человечества, вы как бы обновляете личное бытие. А хеттские легенды в обработке Карпущенко вообще выбросьте из головы. Здесь не найдете аналитиков.

 

   — …

   — Аборигены? С аборигенами гораздо проще. У них легче. В изолированном племени даже сифилиса, а, возможно, и герпеса нет. Правда в последнем усомниться проще простого. Птички везде летают и бомбят...

   — …

   — Не забывайте о ваших действительных или мнимых двойниках. Вот они — настоящие вампиры... Если, конечно, вы сам не вампир. Примите как шутку, но обмен между виртуальными личностями — у нас факт. Если вам хорошо, то одному из ваших двойников плохо, и наоборот. Есть и воспоминания о том, чего не было...

   — …

   — Да! Взрослому сложнее. Образы не так ярки. И дома сие реже. Предположим, вы гуляете по улице, очень быстро выпиваете где-то чашку кофе, идете дальше. Чувствуете бодрость. Но не с неба она упала! За нее нужно что-то отдать. Когда мысли не заняты насущным, в воображении смутно должно появиться…

   — …

   —  То и есть контакт с виртуальным двойником. 

   — …

   — Да не на Луне он. Скорее, в вашей голове, но не обязательно в ней.

   — Но мне находили и настоящих двойников. Сделанных из мяса. Одного на кафедре, по другую сторону проспекта; второго — в НИИ Арктики и Антарктики и в одноименном музее.

   — …

   — Говорят, они умерли. Одного бросили на рельсы перед электричкой уголовники, другой испытал на себе четвертый инфаркт.

   — У вас здесь не всё сваривается. Срочно ищите нового двойника!

   — А он, похоже, есть. Только другие меня с ним еще не путают. И на Гиперборее он пока не помешан.

   — …

   — С теми двумя — да! Но в отличие от них, я не косил от армии. Военные сами потеряли мою папку. Сверх того, я никогда не интересовался мареной, а также щеглами и зябликами. Вещи сверх здравого смысла!

 

 

 

Вновь с клиентом-2

 

   — И вы всерьез верите в вашу сказку о владыках мира?

   — …

   —  Хотя бы о владыках континентов.

   — …

   — Представим, вы правы в отношении Евразии и Африки. Но как допустить, чтобы владыкой Антарктиды был пингвин?

   — А нет? Владыкой Африки мог бы стать и слон. У него мозг гораздо больше человеческого. Там вполне разместится биокомпьютер, управляющий биоценозом и обществом.

   — Да вы тотемист!

   — Еще лучше! Логика упрощается. Отдельными племенами руководили тигры, змеи и леопарды, а континентом в целом — слон...

 

   — Хы-хы-хы! Извините за смешок. Уж больно все вне рамок.

   — Продолжу свою мысль. Если многонаселенной Африкой способен иногда управлять слон, то почему бы малонаселенной полумертвой Антарктидой не управлять королевскому пингвину?

   — Хы-хы-хы! Извините. Психоаналитики также плачут и смеются. Но учтите, где-то смех надо подавлять, а где-то он наоборот полезен, психотерапевтичен. Кроме того, вы вначале говорили не "пингвuн", но "пuнгвин".  Сверх того — жирный… Да еще сбоку припеку обретались утесы и буревестник. Вам не кажется, это взято из Максима Горького? Вы гагар забыли! Им гагарам... тра-та-та-рам... В подобном духе...

   — А может взято не у Горького, а из некоего общего источника, откуда почерпнул и Горький? А если это метафоры? А вдруг за ними стоит иначе не выразимое? С какой стати на земной шарик упали религии? Ведь в прямом смысле они — отъявленная ложь. А за ними изредка стоит вполне уловимая польза — например, недолгий союз людей, племен или народов?

   — Или вражда. Польза — не польза. Мы далеко зайдем. Давайте начнем с другого конца.      

 

 

 

 

С клиентом-4

 

     Первую-вторую печать снимаем. Гм... Вздумал подшутить? Позабавиться? Разведать обстановку? Нет! Нет! С моей новой установкой могу не то что человека — демона выпотрошить, бога усыпить, трикстера обнаружить, беспилотного мертвеца-гиперборейца разоблачить! 

 

     Третью-четвертую печать снимаем. Да-а… Наклевывается интересненькое. Ничего себе! И он оттуда… Ага! Сейчас проверим! Проверим матрешку трансфинитную!

 

      Так. Пятую-шестую печать снимаем! Ужас какой! Подумать только! Ну и таблетка сегодня досталась! За седьмой печатью наверняка инфаркт светит! Пещь огненная разгорается! А седьмую печать пусть он сам с себя сбивает.

    Правы те, кто не советовал полностью воплощаться…

 

 

 

 

С клиентом-3

 

 

   — Да были у вас те керамические сосуды с рукописями. И не два, а целых четыре, если не больше.

   — …

   — … постепенно забирал и гасил воспоминания. Думаю, ваш Поппи почище, Месмера. Но есть здесь нюанс: скорее, ваш приятель о тайнах не ведал и вроде бы злого умысла не имел. Не иначе, прокрались наводочки. Он изображал этого австрийца не по своей воле.

   — …

   — Не хотелось бы раскрывать, да и темен смысл бормотаний-ревоспоминаний. Там много и того, что вас не касается. Мне Соколова совсем не нужна.

  — …

  — Вот-вот! "Бешеные на треножниках" рядом.

  — ….

  — Да не в Гиперборее и не в "Бешеных" дело! Почти весь ваш искусственно вызванный "неосознаваемый" монолог касался какого-то расчудесного илеинового дерева и планок из него! Ха-ха! Де планки летают сами по себе! Уж не из илеинового ли дерева делали ладью для Озириса? Хо-х! Может, и ступа для Яги из того же материала? Но, считают, у ведьмы не ступа, а просто гроб. Устроили иносказание для деток. 

   — …

   — Очень сложно. Непередаваемо. По вашему отчету, планки нужно заталкивать внутрь треножников. В них вся хитрость, а не в пифийных сланцах. Не хватало еще прототипа Аполлона, летающего на шунгите. Тогда — уголь ему и паровую машину. И не надо скромничать?

   — …

   — Опять за старое? Поговорите на эту тему с кем еще! Посмотрим, чем она кончится!

   — …

   — Советую ничего не планировать в отношении человека, ушедшего в монахи. Жизнь в ваших репортажах отчетливо двоится. Дюмовых двое — и Каренов двое. Где-то события пересекаются, а где-то — нет. Попадете в парапсихейный капкан, если попытаетесь выйти за положенные пределы. 

  — …

   — О чём вы? Нам отрываться от земли? Не глупо ли судить Акидорова за то, что его тень наступила на тень Дюмова? Забудьте о чуждых нам долинах, монадах и мандолинах.

  — ….

  — И Карен всё забыл, и Евгения забыла. Их заставили это сделать, да и вас на какое-то время. Неужели непонятно? В дальнейшем рекомендую молчать. Совершенно нечаянно мы с вами вторглись на прадревнюю территорию. Нам там не место.

  — …

  — Хорошо! Хорошо! Решеточку и обе кисеи "Антигипноз" мы сняли. Спать! Спать крепче! Внимание! Во-первых, выбросьте из головы значимые знания об Арктиде-Гиперборее! Второе. Где бы и когда ни оказались, вы сочтете несусветным вздором всякую позитивную информацию по данной теме. Третье. Если увидите свои или чьи-то неизвестные записи о северном континенте, то предпримите все усилия для их уничтожения.

 

  Итак. Представьте ночь. Представьте луну. Вы спите, спите. Вам снятся лунные зайчики. Луна заходит за облако… Медленно наступает рассвет. Мы чувствуем себя хорошо. Мы просыпаемся…

 

 

 

Психоаналитик на отдыхе

 

 

   — И вечно тебя несет в сторону помоек и оврагов! В детстве не получал уколы от бешенства? Что за поведение?

   — …

   — Нигде не написано, да сталкивалась, мо сказать, с феноменами. Правда, зачем эти сексуальные ямы и бугры? Завел! Есть гектары, куда ходили грибные поезда. Недалеко помню место. Приходилось там быть.

   — …

   — И поведу. Без дурацкого компаса поведу. Пижонство! Часы на руке и солнце светит.

 

   Они шли очень долго, но по дороге попалась только одна полянка с грибами. Другие поляны были совершенно сухи, некоторые даже выжжены...

 

   — Холмы, бугры, спуски вниз. Странный рельеф для равнинной России. Почти Швейцария. А если не будем подниматься?

   Аналитик невзначай посмотрела на небо. На восточной стороне из-за сине-серых туч явился самолет и принялся какать бомбами. Раздался характерный звук… Разрывов аналитик не дождалась. Рядом из-за деревьев донесся шум… Бахнуло раз. Бахнуло два. Будто стальная балка, величиной с товарный поезд, по похожей балке.

  Баханье превратилось в канонаду. Да это привычно для жителей городов, подобных Наро-Фоминску. Застучал крупнокалиберный пулемет. Из лозняка вылез танк и грохнул так, что место барабанных перепонок словно бы заняли ударенные молотком места.

   Гэгг чуть не покатился на траву от смеха. Нормально говорить он не мог.

   — ...Садт.. рибн... арезд... — вырвалось из его горла. — Сюда ходили грибные поезда! Ничего грибнее не существует в природе!

   

  В подтверждение слов, ломая лес, на поляну вырвались еще два танка. Машины стреляли из орудий, давили кусты и варварски утюжили почву. Где-то за болотцем, метрах в ста, запалили дымовую шашку. Дым начал застилать пространство. Нет ли крови на барабанных перепонках? Хорошо еще, авиабомбы учебные и не взрываются. Крупно повезло.

 

  Через прогалины леса Гэгг увидел открытый полигон с эшелонированными движущимися мишенями. Одни мишени изображали технику, другие — идущую в атаку пехоту. Слева, в стороне, противоположной мишеням (куда и шли путники-грибники), гавкнул миномет — засвистела мина; помолчав с полминуты, он гавкнул еще раз. Мины усвистели и разорвались черт знает где, далеко от мест с мишенями. "Наверное, разжаловали повара и посадили к трубе, или штабного писаря…Но нам все равно…"

   — Нужно идти прямо на миномет! Он неподвижен. Танки не будут ползти через свою огневую точку. Она, скорее, на фланге. Идем на нее, а потом обойдем слева.

   — Не пойду через дебри. Не хочу гавкалку! Справа дорожка. Бегом туда! Бегом!

   — Каким бегом? Чего бегом? Иди за мной. — По намерению Гэгг пошел на звук, — и оказался на той же дорожке. Она шла через весь полигон и обходила миномет слева. А в обратном направлении?   

   

  Глянув туда, Гэгг оторопел. В трех шагах на холмике недвижимо, подобно памятнику, стоял пахнущий маслом и краской танк Т-90. "Вытащили заспиртованный трюфель на полчаса для показухи, а потом спрячут в коньячный раствор, то бишь в солидол и теплый ангар, лет на семь!" Танк, словно истинно мемориальная фигура, чуть не наполовину висел в воздухе. Вообще монументалисты так располагают не танки, а самолеты-истребители. На броне танка, традиционно нарушая устав, лежал животом вниз узкоглазый автоматчик в каске. Од­ной рукой он держал калаш, другой подпирал подбородок. Внимательный взгляд автоматчика направлялся вниз. Под холмом, под нависающими гусеницами ползала на четвереньках психоаналитик, рыдала, но упрямо собирала рассыпавшиеся из выроненной корзинки грибы.

 

  "Был мопед. Теперь — танк, — пронеслась мысль в голове Гэгга. — В реальноcти ли? Куда она спешит? Чего она добивается? Тоже мне психоаналитик! Наполовину-де выполнила секретную миссию! А если кого-то залечила до смерти, а теперь мстит самой себе? Что? Что она еще натворила? А если она есть еще Кто-то? Для Кого-то? Или ее роль сыграна? "   

 

 

 

 

 

Незримый... кто-то

 

  Кафе "Бродячая собака". Симов терпеть не мог подобных заведений, но Манипулятор пригласил его именно туда. Столики сдвинуты. Кругом шум. Манипулятор излагает свою теорию, сопровождая речь ехидными усмешечками. Не теория, а удобная выжимка, вольная абстракция. Станет Манипулятор разбрасываться знаниями о потудосущественном... 

  Действие в кафе идет по своему сценарию. По кругу ходят бутылки и листки. Один листок дошел до Симова. Гм... Обыкновенный акцентный стих.

 

               ……………….       

               Наверчивается.

               Наверчивается.

               Наверчивается.

               Наверчивается солнце на сугробы…

               …………………………

 

    Симов пробежал глазами текст. Ничего особенного, почти не цепляет, но, видимо, нужно высказать мнение:

   — В предпоследней строчке есть изюминка...    

   В ответ слева по диагонали от Симова скрипнул стул, на Симова надвинулась припухшая физиономия, напоминающая американского поэта Роберта Фроста:

   — Ха! Мое стихотворение, по-твоему, булка?

   — Наверное, похуже булки. Булку можно есть.

   Роберт Фрост, как мог, внимательно оглядел собравшихся. Последние реплики слышали, но никому не хотелось обращать внимание на них. Сие крепко не понравилось главным морщинам физиономии.

   — Ты против кого?! — закричал Роберт Фрост и тяжело встал. Схватил правой рукой за спинку стул. Вращая его наподобие пращи, поднял над головой и затем уже вцепил в спинку левую руку. — Ты против человека, который родился на Новой Земле?

   — Не обращай внимания, — донесся голос сбоку, — на пьяного в вентиль киришского стихоплета.

   — Автора неоп-пуб-бликов-ван-ных р-ричер-р-каров, — пьяно и дурашливо пояснил другой голос.

  "А-а! — начал вспоминать Симов, пока его не ударили стулом. — Только ричеркар — проза. Англичане назвали по аналогии с музыкой. А киришское где-то видел. Чрезвычайно оригинальная форма. Местами до дрожи пробирает. Не всякому дано. Даже мелкие идейки проблескивают. Но тематически приземлено, небрежно и масса орфографических ошибок... Беда не в этом, редакторов-корректоров — пруд пруди; зато не подстричь под классический горшок, не навести кантики, не растворить в мальстримном мейнстриме…"

 

  Не самое удобное из промелькнувшего Симов по рассеянности произнес вслух. От ярости у человека со стулом выступила на губах пена:

   — Грреммит муз`ыка боевая! — закричал он и стал вновь замахиваться.

   Киришца кто-то схватил сзади:

   — Зачем, дилетант, нападаешь на гостей?

   — Я дилетант? Знаю, знаю, какие вы есть профессионалы. Денег ни у кого нет! А я работаю с утра до вечера, будто Дарья Звонцова!

   — Но разводным ключом.

   — Если Звонцова выпекает свои блинчики с масличком, то ты — что от них осталось — буль-буль… — заметил сбоку голосок, отдающий отъявленным феминизмом.

   — И? — не дошел юмор до "веселого". — Зато могу себе позволить угостить всех кофе.

   — Себя угости. Заодно протрезвеешь.

   — Ха-ха-ха! — издал Роберт Фрост. — Я не пьян. Просто Гамлета изображаю.  Бить или не бить. Ту бит о нот ту бит…

  Однако самодовольного самоуспокоения не получилось. Раздался слышимый одному Симову щелчок — и Фрост сел, обмяк, стал напоминать тюфяк с мякиной. Подобное — не действие алкоголя. Симов давно подозревал: питается Манипулятор чужими судьбами, вернее… Как искомая сущность правильно именуется?.. Наверняка ведь знал Манипулятор, будет пожива в "Побродячей собаке", исподтишка спровоцировал эмоциональный вулкан для незаметного впитывания требуемого.

 

  Симов покопался в памяти: и там исчезла ипостась малоуловимая. Наверняка, съел кто-то, похожий на Манипулятора. Подобным образом некто слегка полизал будущее Лиссабона и Мадрида, разрушил там часть косметики, а великие возможности полдюжины банановых республик схрумкал…

 

  Симов вернулся в мыслях к себе. Было в его прошлом огромное и блестящее, затмевающее смысл всего, но что было? Где та мозговая извилина, в которой записаны нужные подробности? Отъял. Отъял кто-то незримый. Недвижный кто-то, черный кто-то миры глотает в тишине. 

 

*        *

 

  Фамилия моя везде и повсюду — Симов. Правда, имя трижды скачком менялось. Без всяких процедур с паспортом. Что рисунок созвездий чуть мутирует, список римских пап задним числом перестраивается, грамматика того и этого языка за полгода в паре деталей на другое ребро встала — мог не заметить. По случайности обратил внимание.

 

 

Лог

 

  Серо-черная асфальтная тропинка ветвилась, пестрела, словно драгоценной инкрустацией, камешками белого гранита и крапчатого кварца. Ее разветвления, далеко не уходя, впереди объединялись, затем разбегались вновь, а когда-то насильственно вмешанные, скорее вдавленные в битум или выступившие из подложки обломки горных пород казались глазу одухотворенными мерцающими одноклеточными организмами. Их лица-тела сияли не очень ясными лукавыми и веселыми, а иногда печальными чувствами, блестели понятными и аб­страктными, будто музыка, мыслями, отвлеченно указующими, тихо, но внятно говорящими: "Вот мы все! Вот мы живое!".

   "Души! Живые души, впечатанные в дорогу! Не иначе сверхлинзы подсыпали в питье, и я так прозрела, — думала Лог. — Смурненькую ароматную бурду налила соседка из самовара. С духом бергамота, мелиссы, болотной мяты и чего-то еще. Здесь не простой поселок! А вокруг глазастые мальвы! И бабочку "павлиний глаз" пару раз видела…". Лог прошла несколько шагов и ей пришла мысль: "Хорошо, не "мертвую голову". И наверху пустынное шоссе, ни одной машины, а в асфальт опять вдавлены камешки; полное ощущение: полотно дороги изготовил художник. Камешки подмигивают, улыбаются, смеются, а их общий узор зовет в уютную конечную бесконечность, свою, близкую, а не чужую, изобретенную для звёзд. Камешки отражают в себе незримые волны, вибрации, зовут, призывают. Из переулка надвинулся исполинский трактор или... Ударило. Проскрежетало. Прошипело. Ушло. Богъ. Тоб. Грох. Гоб. Тоф.

 

 

Гэгг

 

   Все было нереально. Гэгг выехал на место. "Какая фирма уговаривала ее купить за полцены новый инвентарь? Лог не соглашалась?  Вроде года полтора назад она уже его меняла и на тех же условиях… Да нет! Бред несусветный! Не в том дело".

 

   Ах, теперь смекаю, зачем ее занесло в этот поселок! Сплошное цветение. В воздухе — озон и хвойный аромат. Притом без елок-палок, одни вязы, ясени и березы. Повсюду — ухоженные клумбы, над ними — гигантские шмели. О! Большой махаон полетел! И я не желаю окончить жизнь в Венеции… Стрелка и моего будильника почти упирается в черту… Протереть до конца переводную картинку!

 

   — Здесь. Она умерла здесь. Говорят, она служила психоаналитиком. Вы ведь знали ее, не правда ли? Не из-за вас ли она мучилась? Еще до происшествия на дороге. И потом ей стало вдвойне тяжело. Она приползла сюда с автострады. Чертов водитель и не подумал ос­тановиться, унесся пролетным вихрем... А остальные? Остальные шуровали мимо. Им наплевать. Они ее, может, не видели или считали, валяется пьяная... Только закрытые переломы и внутреннее кровотечение... Словно казнена по тайному приговору церкви... А вы угощай­­тесь, угощайтесь чаем. Из местных трав. Некоторые я сама сажала. Возвращаюсь к делу. На дороге, где произошел наезд, рассыпана необычная серая пыль. Точнее, голубая кембрийская глина. Почему ее называют голубой? Правда, когда-то черно-белый телевизор с серым экра­ном звался голубым... Норовят приукрасить. Дальтонизм в мышлении. Помнят даже страшный карьерный самосвал — "БелАЗ" — раза в три выше любого грузовика, — машину, которая перевозила глину, но ГИБДД ничего не выяснила. Не узнала даже, где находится карьер с голубой глиной. Поблизости такого нет. Смеялась милиция: "Лучше о летающих тарелочках говорите! Приснилось-де железное чудище! Пять товарных вагонов в кузове "БелАЗа" свободно размещаются. Въехать и выехать самосвалу негде! Ограничения по высоте". Думать им лень! Могло и въехать и выехать. Объехало! Двухэтажный автобус застрял бы из-за миниатюрности. А здесь колеса — в рост человека, ручьи-болотца нипочем. В гору въехать, железную дорогу перескочить — один раз газануть. Может, была полупустая машина и не везла положенные двести тридцать тонн…

 

  Как меня зовут? Меня зовут Феней или чаще — Фенечкой. Я насквозь вижу. От меня туманом не закрыться.

 

 

Еще Гэгг

с эффектиком

номер (х + zi)?y

 

  Итак...

  Георг Вильгельм Фридрих Гегель прогуливался в окрестностях Шпадедорф. Его обогнала бричка на рессорах, чуть проехала и, попав колесом в яму с водой, обрызгала с ног до головы шедшего ей навстречу высокого стройного бродягу. Лицо и осанка бродяги показались Гегелю очень знакомыми.

   — Гёльдерлин! — воскликнул философ изумленно-трагическим фальцетом.

  Бродяга подошел ближе, и Гегель с облегчением понял, что обознался. А нищий, получивший от встреченного господина сразу два талера, криво усмехнулся и проговорил по-итальянски фразу длинную и неразборчивую. Ухо философа уловило два неуместных случаю имени: "Скарданелли" и "Буонарроти".

 

   "Недаром. Не просто. Не ошибка!" — сказал герр Гегель и, попытавшись выйти из мутного транссубъективного состояния, коим вдруг заразился от нищего, начал вещать:      

   — Нет, скажите! Какова игра Мирового духа! Но есть дело до того? Ведь этот дух есть я. А через пару столетий? Вижу! Уже вижу. Будет время диссоциации ума. Души человеческие потекут по расходящимся руслам. Опять произойдет смешение языков..."

  И Георг Вильгельм Фридрих Гегель задумался.

 

 

  Шагов через семьдесят герр Гегель, наконец, вернулся к обыденности и воскликнул:

   — Господа! А не целовались ли вы с пьяным ёжиком? Я на самом деле видел Гёльдерлина, но свихнувшегося и состарившегося на двадцать лет! Он меня не узнал! Буонарроти! Скарданелли!

 

  Гегель попытался произносить слова более спокойно:

   — Так. Так. Что у нас есть? Гёльдерлин сошел с ума и состарился. Логику убили. Феноменологию сожрали вместе с костями. Осталась одна Феня! Идите-ка вы, господа, к ядреной Фене! Постструктуралисты гребаные.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Интермедия

 

 

   — Фу… Опять Логи и Гэгги…  —  пробормотал Анов… — Этот не подойдет. Тот откажется. Прямо сейчас. Столько будет и на конечной станции... Да. Обычное ветеринарное средство, но мозги не дырявит. И Бермудские треугольники, словно продолжение старого разговора… И ядреная феня туда же приплелась! Зазеркальные кошки Борхеса не мрут...

   Одеяло сползло, ныла шея от неудобной подушки.

   Сияла ночь. Луной был полон сад…

 

 

 

В околовышней инстанции

 

    — Что это? Что? — кричала мадам Соколова. — Мигом всех повыбрасываю…

    — Как? Индивидуальные обозначения нашего продукта… — отвечал женский голос.

    — Вы их оставите без изменений? 

    — А иначе? Буквы —  номера. Буквы — номера. Вверху групповое наименование, иначе перепутаешь с чем другим.

    — Особый случай! Случай из ряда вон!

   — Вот и хорошо, внешне мало отличаются. Проверяющий и придраться не сможет...

    — До кого-то доходит, не нас проверяют, а мы проверяем! — выпалила Соколова.

 

   Собеседница внимательнее окинула взглядом ее лицо и фигуру. Соколова была очень старой женщиной с чрезвычайно молодыми щеками и стройной фигурой. Она выглядела демонстрацией арийскости. Но ее профиль непостижимым образом порождал смутные напоми­нания о египетском боге Горе... Соколова много раз сообщала о себе: де родилась в заброшенном селении высоко над уровнем моря. Однако забывала упомянуть, когда и где появилась на свет и на какой планете. 

   Зная, кто, что и с какой интонацией говорил о ней в ее отсутствие, Соколова регулярно разоблачала многочисленные выдумки. У новичков складывалось впечатление: мадам Соколова либо читает мысли, либо повсюду располагает доносчиками и подслушивающими уст­ройствами.

 

 

   — Привнесений нет. Сокращенные записи, сняты прямо с реципиентов, — проинформировала новенькая.

   — А разве нельзя без реци?

   — Позволительно, но ведь дешевле без антиквариата. Новые разработки, говорят, вы запретили…

   — Все равно новая разработка! Так уж разрабатывали, так нарабатывали. Еле-еле сподобили, и будто бы само собой получилось. Замаскировали под фортуну.

   — Вы нарочно затеяли... — протянула рядом стоящая ассистентка.

   — А вам нравится предыдущая преснятина? — насмешливо спросила начальница.

   — А я-то думаю, новьё: эффект номер восемь, эффект номер четырнадцать… Откуда посыпалось?

  — От нас и взялось, — уточнила "новенькая", — из нашего филиала.

  — Ах, вы из филиала! — опять изумилась ассистентка. — Мне сказали, вы третий день работаете.

  — На пять лет дольше тебя трудится, — ухмыльнулась Соколова. — Она придумала снабдить психологов, психиатров, психоаналитиков, целителей и прочих подобных, — которые и без того традиционно выполняют наши особо деликатные задания — кое-какими аксес­суарами интересного двойного назначения. В отличие от некоторых, она с первого взгляда отличает людей от небожителей.

  — Эх! Много поналетело их! Вот бы узнать, сколько теперь осталось…

  — То есть, сколько осталось человечеству? Вы ведь тоже принадлежите к нему. Или относите себя к ангелам? Может, не осталось ничего. И не только в качестве личинок, но — и бабочек. Прямо возомнили: "Есть жизнь после смерти, душа прямо есть!". А если и есть, то не у всех!

 

  — Исчезнет абсолютно всё, — категорически заявила сотрудница филиала, — кроме, конечно, грез и сновидений. 

  — Крепче материала не бывает, — подтвердила мадам.

 

 

 

 

Содержание

 

 

Вступление                                        стр.     5

 

Часть первая. "Наклон"                  стр.   13

 

Часть вторая. "Кишенье прорвы" стр.   35

 

Часть третья.  "Шрот"                      стр. 271

 

 

 

 

   

 Александр Акулов. Чай с мандолиной. Роман для интеллектуалов. Вторая версия.

 

                      16+

 

 

 

 


      [1] Руслан Околесов, полевой скакун  (лат., энтомолог.).




Свидетельство о публикации №206031900155

© Copyright: Александр Акулов , 2006Свидетельство о публикации №206031900155

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении Другие произведения автора Александр Акулов

Рецензии

Написать рецензиюДругие произведения автора Александр Акулов

Previous Post: Печенье с рассолом рецепт
Next Post: Рецепт печенья творожные платочки